Обледенелый мост - Любен Станев

— И слава богу! — отозвалась госпожа Додд, чье лицо теперь лишь на одну треть было освещено солнцем. — Чем меньше человек связан с подобными режимами, тем лучше… Думаю, пора уходить, Уильям.

Солнце совсем скрылось за зданием, и на террасе стало холодно. Госпожа Додд откинула одеяло и попыталась встать. Дикс смотрел на нее рассеянно и с некоторым запозданием догадался подать руку. Поднявшись, супруга посла с чарующим выражением лица и голосом ангельской невинности произнесла:

— Благодарю вас, мистер Дикс!.. Надеюсь, вы еще не начали проклинать ту минуту, когда решили прийти сюда. Будете ли вы в состоянии выдержать и обед в такой компании?

Додд рассмеялся добродушно, а Дикс энергично возразил против ее подозрений, заявив, что разговор доставил истинное удовольствие и что он готов помочь господину Галлахеру в его благородной миссии.

— А я бы вам посоветовала держаться в стороне! — прервала его госпожа Додд, семеня по широкой террасе…

Сразу же после обеда Дикс уехал. Марта проводила его до вокзала. Во время обеда он несколько раз встречал ее беспокойный взгляд, и это слегка озадачило его. Сердилась ли она еще на него?.. И вообще, что это такое — каприз или нечто иное, чего он пока еще не может уяснить?

По дороге к станции они молчали или же обменивались ничего не значащими фразами. Когда подошел поезд и пассажиры начали садиться в маленькие вагоны, Марта прижалась к Диксу и прошептала:

— Вы были чудесны, Вольф… Благодарю вас за все.

Он смотрел на нее в изумлении. Раздался гудок локомотива, и Дикс пробормотал в смущении:

— Я рад, если вы в самом деле…

Тогда она поднялась на цыпочки и быстро, но с большим чувством поцеловала его в губы.

— Позвоните мне в Берлин! — бросила она и, грациозно махнув рукой, исчезла в толпе.

Несколько секунд он остолбенело стоял на месте, провожая ее взглядом, потом, улыбнулся, повернул голову и, ухватившись за поручни, одним прыжком очутился на площадке вагона первого класса.

10.

Дни тянулись медленно, убийственно монотонно. Минуло рождество, но в тюрьме не произошло никаких изменений. Никто не приходил к Димитрову, писем не приносили, всячески затягивали исполнение любых его просьб. Время от времени он спрашивал Клуге, что случилось: не заболели ли все его начальники, а может, взяли да ушли разом в отпуск. Но в ответ старик лишь неопределенно покачивал головой и спешил уйти. Однажды наведался доктор проверить, как дела с бронхитом, но когда Димитров и ему выразил свое удивление и недовольство, Штайнер лишь презрительно отмахнулся — до Нового года все, должно быть, останется по-прежнему, в эти последние дни старого года трудились, как ослы, лишь такие, как он; умные люди давно отдыхали за городом или в шикарных горных отелях.

А Димитров по-прежнему сидел в одиночной камере, терпеливо ожидая окончания старого года. Он слишком хорошо понимал, что дело далеко не в этих нескольких полурабочих, полупраздничных днях. Гитлеровцы шли на всяческие проволочки, и, поскольку они так и не приняли никакого решения, время предпраздничных отпусков было им на руку. Вот почему Димитров не переставал направлять письмо за письмом по разным адресам. Он продолжал настаивать на незамедлительном свидании с близкими, требовал поместить его в одной камере с Таневым и Поповым. Еще в начале декабря письмо с подобной просьбой он послал Бюнгеру. Ответа не последовало… Писал он знакомым и друзьям в Советский Союз, Англию и Францию, писал письма короткие и пространные, и вскоре стопка бумаги и конвертов, принесенных Клуге, уменьшилась вдвое.

И все же это занятие не могло полностью поглотить его время. Оставались долгие часы, когда он невольно отключался от ежедневных забот, и воображение переносило его в давно прожитые годы.

Погода располагала к такому настроению. На второй день рождественских праздников повалил снег и шел не переставая три дня и три ночи. На тюремное окошечко как бы надвинулось густое облако, но в камере от этого стало светлее и вроде бы уютнее. Едва ли прибавили пару, но Димитров уже не столь жестоко страдал от холода: казалось, пушистая пелена снега, облепившего стекла, принимала его в свои объятия, согревала мерзнувшие пальцы.

И то ли вид этой бесконечной, покачивающейся за окном пелены, то ли само окно, наполовину засыпанное снегом, напоминали ему о чем-то родном и давно забытом, но так или иначе незаметно для себя он в мыслях переносился в мир своего детства. Он видел двор их маленького домика, оконные карнизы, покрытые чистым, нетронутым снегом, вспоминал особый свет в комнатах зимой и тепло очага, слышал голоса братьев, бегавших по улице. Но из многих впечатлений далекого прошлого сильнее всего в его сознании запечатлелось одно такое утро с обилием снега, чистым до боли в глазах, с чем-то тихим и кротким, что витало в воздухе и от чего хотелось быть бесконечно добрым.

Наверное, это случилось в дни рождественских каникул, потому что он видел себя в кухне: он стоял у окна и смотрел во двор. Вошел отец и принес половину поросенка, завернутого в толстую розовую бумагу. Подал жене и прежде чем выйти сказал, как всегда, глухо, неразборчиво: «Киро-портной нынче утром выплевал целую лохань крови…» Какая-то странная слабость разлилась по телу десятилетнего мальчика. Испуганный, потрясенный, он уставился на мать. Эту картину время до сих пор не стерло в его памяти. Мать застыла у стола, держа в руках пакет с мясом. После ухода отца дверь в их маленькую кухню осталась приоткрытой, и с улицы в дом волнами вливался холодный воздух вместе с белым, слепящим глаза светом. Георгий смотрел на мать, а та стояла посреди комнаты, вся облитая этим светом, в глубокой задумчивости, отрешенная. Именно тогда, в те короткие секунды, он почувствовал, как глубоко постиг ее душу и разгадал ее безгрешные светлые мысли. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами и с какой-то непонятной физической осязаемостью почувствовал, что они — это единое целое, что то, что испытывает он, в тот же самый миг испытывает и она, и что на всем белом свете нет другого человека, который мог бы откликнуться на только что услышанную новость так, как откликнулась она. Вот почему, когда, стряхнув с себя задумчивость, мать увидела его сидящим на лавке, она не сказала ни слова, а сняв фартук, вышла с мясом в руках. И Георгий уже знал, что она направилась в многочисленную семью бедного портного и что на обед у них самих будет лишь фасолевая похлебка да компот из чернослива.