Обледенелый мост - Любен Станев

праве, о пользе и ошибках восстания. Холодным рассудком революционера-марксиста он давно ответил на все жгучие вопросы, но как человек и вождь восстания и поныне не успокоился. Болел всем своим существом за судьбы людей, попавших в застенки. Сознание угнетала мысль, что, согласившись покинуть Болгарию, он совершил нечто противное своему характеру. С годами боль сомнения то крепла в нем, то ослабевала, но он знал, что она останется навсегда, до тех пор, пока он жив.

И каждый раз вместе с размышлениями о том трагическом времени в памяти возникали и события последней ночи на болгарской земле… Было ясно, что повстанцы разбиты и восстание подавлено. Поздно вечером, когда связные разошлись, в одном из домов на краю села собрался штаб. Уже не вспомнить, кто первый заговорил о необходимости скрыться и упомянул слово «эмиграция». Это слово прозвучало подобно выстрелу в маленькой комнате. И сразу настала мертвая тишина, взгляды людей устремились к нему. Потом кто-то опять взял слово и предложил, не мешкая, переправиться в Югославию. Димитров увидел, как открытый лоб Коларова внезапно покрылся морщинами. Они переглянулись с Коларовым и одновременно резко отвергли предложение. Заговорили о другом, и, может быть, жизнь его пошла бы совсем иным путем, если бы к полуночи из Софии не прибыл курьер, доставивший решение Центрального Комитета, которому они должны были подчиниться.

Двинулись той же ночью. Их вел местный житель, старый молчаливый крестьянин. Бесшумно прошли по склону горы и вышли на хребет. Было полнолуние, и густой лес был залит мягким, безбрежным светом. Димитров смотрел на спокойную красоту природы и со все возрастающим чувством недовольства спрашивал себя, куда он идет, имеет ли право покинуть свой пост. Ему было невыразимо тяжело, ноги едва слушались, и чем ближе они подходили к границе, тем труднее и мучительнее давался каждый шаг.

Наконец остановились на небольшой полянке, чтобы дождаться основной группы повстанцев, с которой и должны были переправиться в соседнюю страну. И тогда Димитров неожиданно заявил, что он дальше не пойдет, что останется в Болгарии. Было тихо, лишь ветер шелестел листвою. Прокричала сова, и вновь установилась плотная, давящая тишина. Никто не проронил ни слова, даже Коларов на этот раз промолчал. Димитров склонился к проводнику. Облитый серебряным лунным светом, тот лежал на боку, оперевшись на локоть. Димитров и теперь как живого видел перед собой этого старика.

— Послушай, я больше не сделаю ни шагу… Не могу так.

Проводник молчал. Димитров склонился еще ниже, к самому его лицу.

— А ты покинешь Чипровцы, если там станет похуже, чем при турках?

Тогда старик зашевелился и медленно поднялся:

— Ты на меня не смотри! Я человек простой. Послали — ну и проведу вас, вот и вся недолга. Одно скажу — мертвых не вернешь, а тот народ, что уцелел, от вас дела ждет… Пошли встречать остальных, скоро светать начнет.

Он ничего не добавил более, и Димитров умолк, убежденный его простыми, неоспоримыми доводами…

С годами образ старого проводника побледнел в воспоминаниях, но слова старика и то, как он подымался с земли, навсегда врезались в его память. Что сталось потом с этим мудрым старцем? Не раз Димитров спрашивал себя и о нем и о сотнях других мужчин и юношей, с которыми встречался он в те бурные дни. О них с горечью думал он в долгие годы эмиграции, их судьба не давала ему покоя.

И вот в глухие, зимние часы, когда он чувствовал себя словно погребенным под огромным сугробом снега, в памяти вновь возникли их лица, и старая, начавшая было заживать в сердце рана опять напомнила о себе. Но оттого ли, что им овладели воспоминания о Болгарии, или же потому, что процесс изменил его, боль, которую он испытывал, была уже другой, особенной. Остались мучительные вопросы права и ответственности, но вместе с тем крепло нетерпеливое желание громким голосом рассказать о восстании и обо всем, что произошло тогда и позднее, публично взять на себя ответственность за тяжелые, хотя и неизбежные жертвы.

Он встал, прошелся по тесной камере, разминая продрогшие плечи. Опять вспомнил, с каким ожиданием и трепетной надеждой посмотрела на него мать на прощанье, и нежно улыбнулся. «Я вернусь, мама! Ради тебя и ради всех тех, кто остался лежать навсегда на берегах Искыра и Огосты. И тени недоверия не должно остаться к героям. Они заслуживают оправдания: того требует их память. Так кто же другой сделает это?..»

Он сел за стол, достал чистый лист бумаги и взял ручку. На несколько секунд сосредоточенно свел брови, а затем вывел крупным энергичным почерком:

«Премьер-министру г-ну Н. Мушанову — София.

Ввиду того, что я намерен вернуться на родину и заниматься политической деятельностью, повторяю свое публичное заявление перед германским судом, а именно: после окончания процесса о поджоге рейхстага вернусь в Болгарию, чтобы бороться за отмену приговора, вынесенного мне в связи с Сентябрьским восстанием 1923 года. А по сему настаиваю на обеспечении свободы въезда, личной безопасности и гласности суда. Прошу решения правительства. Г. Димитров».

Написав текст телеграммы, он откинулся на спинку стула. Ему не имели права отказать в этом требовании — ему необходимо было высказать и защитить свою точку зрения не только относительно восстания, но и того сурового урока, который всем следовало извлечь из него. Да, он будет совершенно откровенен — не пощадит и себя. (И этому его научил только что закончившийся процесс!). А потом там, в Болгарии, пусть подтверждают вынесенные ему в прошлом приговоры. Главное, чтобы люди узнали правду.

Он посмотрел на часы. Приближалось время ужина, и Клуге вот-вот должен был прийти. «Попрошу его отправить, — решил Димитров. — Завтра телеграмма окажется в Софии, и правительство вынуждено будет сказать свое слово!»

Он подошел к окошечку, открыл его и осторожно вдохнул морозный воздух. В груди почувствовал совсем слабую боль — не такую, как три дня назад, и с признательностью подумал о докторе и его порошках.

12.

Сразу по возвращении в Берлин Дикс подготовил письма и разослал их указанным Герингом членам кабинета. Он был уверен, что на первом же заседании после Нового года совет министров примет предложение о перемещении Димитрова в концлагерь, и на этом дело будет завершено.

Но события развивались совершенно непредвиденным образом.

Прежде всего на новогоднем приеме у Гинденбурга советский посол подтвердил то, что Дикс услышал от Галлахера, — Россия готова дать въездные визы трем болгарам, если германское правительство их освободит. Дикс узнал эту новость от министра иностранных дел Нейрата. Барон был