Обледенелый мост - Любен Станев

— Но ты мне говорил, что вся корреспонденция заключенных проверяется в канцелярии?

— Да, но вчера была суббота, и некому было проверить телеграмму. Поэтому она осталась у меня… до понедельника.

Уловив в словах отца что-то неладное, девушка беспокойно заморгала.

— Постой, отец, не понимаю тебя. Ты сказал, что… болгарин попросил отправить телеграмму по почте, а в то же время ты должен ее отдать в канцелярию… Как же так, прошу, объясни мне!

Клуге попытался было сменить тему разговора, но Рената требовала, чтобы он рассказал обо всем, что случилось. Она очень любила слушать отца, знала, о чем тот беседовал с заключенными и своими коллегами, и, бывало, старик нарочно придумывал для нее разные поучительные истории, выдавая вымысел за истину. Но этот случай был иной — девушка подметила противоречие в его объяснениях, и старику никак не удавалось вывернуться.

Клуге закурил трубку, покрутился возле плиты и снова подсел к ее коляске.

— Ну, ладно, расскажу тебе, Рената, все как было. Ты знаешь, я ничего от тебя не скрываю! Узник попросил отправить телеграмму, потому что она очень важна для него и во что бы то ни стало должна дойти до адресата. Он дал мне и деньги, да и я почти что пообещал ему.

Рената широко раскрыла глаза.

— И ты не покажешь ее в канцелярии? — спросила она, скорее недоверчиво, чем с укором.

Клуге промолчал — такой разговор был ему в тягость. Ему показалось нелепым убеждать свою дочь в том, что он вынужден пойти на нарушение правил, тогда как сам он внутренне еще не решился на такой поступок.

Вдруг счастливая улыбка озарила лицо Ренаты, и она принялась быстро-быстро перебирать руками колеса своей коляски. Привычным, точным движением остановила ее возле этажерки с книгами и взяла с полки большой географический атлас. Клуге невольно бросил взгляд на неподвижные ноги дочери, прикрытые каким-то платком, потом на книги, и старая боль вновь отозвалась в его сердце. Для чего эти идеально расставленные тома, если в коляске — мертвое, беспомощное тело?.. Это он соорудил такую отличную полку для книг, впрочем и все остальное в комнате было делом его рук — и шкаф, и комод, и рамки для портрета матери Ренаты и той странной картины с умирающей собакой, которую дочь сама выбрала себе в антикварном магазине. Распятие и иконы он не считал — Рената не дорожила ими, не слишком верила в бога, но отец не сердился на нее за это. Да, все это он сделал для нее, и хорошо, что успел закончить работу раньше, чем пришлось продать мастерскую со всем инструментом, вплоть до последнего рубанка… Видя, как дочь радуется библиотеке, старик испытывал несказанные муки. Какой толк был ото всего этого?

Рената вернулась к нему и раскрыла на коленях атлас.

— Вот где София! Смотри, отец, куда должна прийти телеграмма! Через Чехословакию, Венгрию, Югославию она попадет в Болгарию.

Рената перевела взгляд за окно, и на ее бледном, прозрачном лице появилось мечтательное выражение. Она слегка склонила набок прелестную головку, нежный изгиб ее шеи, в котором было так много женского очарования, составлял жестокий контраст с хилой, недоразвитой фигурой девушки. Привычка склонять голову и пушистая каштановая коса напоминали Клуге о покойной жене. От нее Рената унаследовала не только грациозность манер и глубину светлых глаз, но и странную склонность читать и мечтать о далеких краях, создавать свой мир людей и событий. Барбара, которая была наполовину полькой, часто впадала в точно такое же настроение. Двадцать пять лет они прожили вместе, но Клуге не решился бы сказать, что до конца понимал свою жену.

— Что это за сентябрьское восстание, отец? — прервал его мысли голос Ренаты. — Ты слышал что-нибудь о нем?

Отец ответил, что не слышал о таком восстании, что, наверное, речь идет о каком-то бунте против властей, поднятом болгарами. За участие в бунте Димитров, видно, и был осужден.

— Как бунт рабов под предводительством Спартака! — прошептала Рената, и это прозвучало не как вопрос, а скорее как мысль, которая родилась у нее под влиянием прочитанной книги.

— Почему он хочет вернуться на родину? — спросила она. — А если его снова бросят в тюрьму?

Старик задумался. Ему показалось вдруг страшно трудным ответить на этот вопрос. Только тут он осознал, что, в сущности, просьба Димитрова таила в себе большую опасность: как же раньше Клуге не обратил на это внимания. Он вспомнил о первом письме Димитрова к председателю суда и о других письмах, переданных ему вместе с деньгами на марки, — все они были адресованы именитым лицам в Лейпциге и Берлине. «Удивительный человек! Разве ему недостаточно десяти месяцев тюрьмы, чтобы опять лезть в лапы правосудия, но теперь уже болгарского!»

— А может, у него есть близкие, с которыми он хотел бы повидаться? — мечтательно продолжала Рената, будто рассуждала о вымышленном герое, созданном ее воображением.

— Едва ли, — ответил Клуге. — Мать и сестра его здесь, жена умерла в Москве… Кажется, я рассказывал об этом.

— Да, да, она еще писала стихи… А, может, у него есть дети, там, в Софии?

Клуге вопросительно поднял брови. Никогда у них с Димитровым не было разговора о детях.

— Не знаю, — произнес он неуверенно. — Про детей он ничего не рассказывал.

Рената снова пробежала глазами текст телеграммы и вдруг воскликнула с искренним сочувствием:

— Как это ужасно, когда обвиняют в том, чего ты не совершил! — И со вздохом добавила: — Этот бунт был в 1923 году. Мне исполнилось тогда десять лет, и моя болезнь только-только начиналась.

Клуге вздрогнул. И все это она сумела извлечь из краткого содержания телеграммы — какая все-таки фантазия у девочки! Иногда он пугался быстрых и неожиданных скачков ее мысли, поражался ее способности перебрасывать мосты между вещами, которые ему лично никогда бы не пришло в голову связывать между собой или противопоставлять.

— Пожалуй, я его понимаю, — услышал он ее чуть взволнованный голос. — Уж не хочет ли он им объяснить, что не несет вины за восстание, что не причастен к нему, как и к пожару? А вдруг этот бунт был неизбежен, потому что рабы не могли больше страдать!

— Какие рабы, Рената? — в изумлении посмотрел на нее Клуге.

Девушка умолкла, закрыла атлас и поставила его на этажерку…

За обедом оба долго молчали. Хотя был праздник, на столе стояло одно единственное блюдо — картофель со свиным ливером. Два месяца назад Гитлер ввел так называемые «воскресенья одного блюда», и два раза в месяц каждая немецкая семья должна была довольствоваться в воскресенье одним блюдом стоимостью