Обледенелый мост - Любен Станев

сегодня вечером…» И он прошел мимо дверей почты, внезапно осененный подленькой, но удивительно простой мыслью, которая его успокоила и в то же время исказила ему лицо гримасой стыда и муки — словно он уже стоял перед Ренатой и лгал ей прямо в глаза, принимая в ответ горячую благодарность, которой не заслужил.

14.

В начале января по тюрьме разнеслось, что Ван дер Люббе казнили. Димитров испытал чувство смутного, необъяснимого сожаления, которое вместе с тем породило в нем новую волну возмущения. Со сцены ушел главный свидетель величайшей провокации, унеся с собой в могилу мрачную тайну. Месяцами миллионы людей с надеждой ожидали, что молодой каменщик заговорит, раскроет истину и тем самым положит конец преступной игре с совестью человечества… Неужели его так сильно запугали, или мир попросту имел дело с моральным и политическим дегенератом?

Для Димитрова вопрос был совершенно очевиден — свое мнение он выразил весьма недвусмысленно, используя бессмертные образы гетевского «Фауста». И все же смерть Люббе вызвала с новой силой утихшее было чувство отвращения и омерзения. А вместе с тем — хоть он и не питал никаких иллюзий — в глубине сердца шевельнулась робкая надежда: а вдруг, несмотря на всю низость падения, у Ван дер Люббе в последний час пробудились человеческие чувства, и он приподнял, пусть всего на миг, край темной завесы?..

Когда на следующее утро Клуге принес завтрак в камеру, Димитров не удержался и спросил, не известны ли ему какие-либо подробности о казни.

В это утро старик выглядел особенно задумчивым и, казалось, не сразу понял вопрос. Потом растерянно сказал:

— Говорят, он не понимал, куда его ведут. Словно лишился разума, а изо рта текли слюни.

Клуге потоптался еще немного в камере и тихо вышел.

Димитров его не остановил, хотя новость произвела на него сильное впечатление. Во время процесса Ван дер Люббе часто впадал в странное состояние сонливости и апатии. Говорят, ему делали инъекции какого-то лекарства, притупляющего волю. Очевидно, несмотря на всю его глупость, гитлеровцы не на шутку боялись, как бы голландец не вывел их на чистую воду.

Однажды Димитров спросил Штайнера, знает ли тот об этом. Доктор заявил, что Ван дер Люббе занимается лично главный врач тюрьмы и что сам он не имеет ни малейшего представления о состоянии заключенного… И вот даже в последний его час они вновь прибегли к таинственным медикаментам!

После полудня в камеру наведался Штайнер, хотя Димитров его не вызывал и не нуждался в его услугах. Доктор остановился у стола, взял книгу, полистал и, не отрывая от нее взгляда, спросил, как себя чувствует Димитров и нет ли у него каких жалоб. Не дожидаясь ответа, он отбросил книгу и проговорил с неожиданным оживлением:

— Вы, конечно, слышали — вчера приведен в исполнение приговор над Ван дер Люббе… Знаете, это меня навело на некоторые интересные размышления, которыми хотелось бы поделиться с вами.

Димитров с удивлением взглянул на Штайнера.

— Вы присутствовали при казни?

— Да, главный врач в отпуске, и я должен был его заменить.

Димитров слегка затаил дыхание.

— Давно в отпуске?

— С неделю… А что?

Димитров не ответил: он очень ясно представил себе, как большие, веснушчатые руки Штайнера выдавливают воздух из шприца и загоняют иглу под кожу Ван дер Люббе. Случилось ли это впервые или доктор и раньше участвовал в подобных экспериментах?

— Вы хотели о чем-то поговорить?

Штайнер поморщился.

— Не знаю, стоит ли…

— Не верите, что я вас пойму, или…

— Скорее опасаюсь, что могу вас рассердить.

— Прошу об этом не беспокоиться! Вам известно, что я люблю откровенность и умею защищаться.

Штайнер уставился на сигарету Димитрова, потом перевел взгляд на пепельницу, полную окурков.

— Много курите. Не боитесь, что это вам повредит?

— Пожалуй, нет. Вы существенно укрепили мое здоровье, поэтому я уже не имею оснований сердиться на вас.

Доктор подошел к окошечку, постоял немного, повернувшись спиной к Димитрову, потом прислонился к стене.

— Когда я увидел, как палач дернул рычаг гильотины и голова этого глупца скатилась в яму, знаете, о чем я подумал? «Ну вот этот идиот и вошел в историю!» И еще подумал, что, в сущности, вы могли оказаться на его месте, и тогда бы вся ваша борьба обрела смысл.

Димитров посмотрел на него, ошеломленный невероятной откровенностью его слов.

— Благодарю за участие, но я предпочитаю войти в историю, не потеряв головы.

— Вы не правы! — с неожиданной живостью возразил доктор. — Для человека вроде вас очень важно сойти со сцены в нужный момент. Не хотел бы загадывать, но если вам удастся вырваться отсюда, через год-два о вас забудут. Станут спрашивать: «А что стало с этим Димитровым? Тогда они его помнится, не ликвидировали, и что — он жив еще?..»

Пораженный Димитров внимательно слушал. Он сознательно отводил глаза от доктора — было стыдно за него.

— Вы странный человек, — проговорил он после длинной паузы. — Есть в вас что-то болезненное. Думаю, не ошибусь, назвав это комплексом неполноценности.

Штайнер вздрогнул, видимо, задетый этими словами.

— Возможно, — произнес он. — Знаю, что я весьма посредственный медик, и покину этот свет так же просто, как осенью засыхает трава. Единственное утешение для меня состоит в том, что это приобщает к великому круговороту природы… А вы, как видно, стремитесь любой ценой остаться в живых?

— Стремлюсь! — сказал Димитров. — Думаю, что заслужил это и еще постараюсь заслужить… У меня много дел на этом свете.

— И вам все это не надоело?.. Какой, собственно, в этом смысл?

Димитров задумчиво посмотрел на него.

— Я отдал все силы делу борьбы рабочего класса. Это борьба за прогресс человечества, против мракобесия и реакции… Когда перед тобой такая цель, не спрашиваешь — войдешь ли ты в историю и будут ли люди помнить тебя. Для этого просто нет времени… Особенно если учесть, что у тебя украли золотой год жизни.

Несколько секунд доктор молча смотрел на Димитрова, потом пожал плечами и сказал:

— Допустим, вы правы! Но не могут же все быть борцами. Должны быть и рядовые, не так ли?

— А вы горько ошибаетесь, полагая, что проведете дни своей жизни подобно невинной травке! — продолжал Димитров, не обращая внимания на его слова. — Очень скоро вы окажетесь перед дилеммой — или способствовать истреблению человечества, или погибнуть самому… Впрочем, эта дилемма уже встала перед вами, когда вчера вам пришлось заменить своего шефа и сделать последнюю инъекцию Ван дер Люббе, чтобы тот молчал перед смертью.

Кровь отхлынула от лица Штайнера, и лишь в уголках губ змеились две короткие