Обледенелый мост - Любен Станев

— Что вы хотите этим сказать?.. Какая инъекция? — пробормотал он растерянно, но тут же взял себя в руки и закончил с суровыми нотками в голосе: — К вашему сведению, была принята всего-навсего самая обыкновенная мера предосторожности, чтобы предотвратить крики, которыми можно было нарушить спокойствие…

— Разумеется, покой узников следует всячески охранять! — иронично заметил Димитров. — Так, впрочем, поступали и судьи во время процесса… Думаю, что и вы на меня не обидитесь, доктор, если я скажу, что на вашем месте любой честный человек понял бы, что следовало сделать в такой момент, тем более если его шеф пребывает в отпуске!

Кривая, недобрая улыбка заиграла на губах Штайнера, глаза его потемнели:

— Конечно, если при этом человек поставил себе целью стать бессмертным, господин Димитров. У меня же такой цели нет…

После его ухода Димитров долго находился под впечатлением тягостного разговора. Вначале он был почти уверен, что Штайнер принимал и прежде участие в опытах над Ван дер Люббе. При мысли об этом к горлу подступал жгучий комок, душу охватывало запоздалое сожаление, что вовремя не нашел сильных, решительных слов и не заклеймил преступника. Но постепенно, вспоминая рассуждения доктора и все его поведение и приняв во внимание, что пришел-то он в камеру по собственному желанию, Димитров заколебался. Если допустить, что Штайнер и раньше помогал обрабатывать Ван дер Люббе, то вряд ли он стал бы сейчас держаться так и, пожалуй, по-иному встретил бы обличительные слова в свой адрес. Вероятнее всего, из-за отсутствия главного врача ему сказали, что нужно сделать инъекцию голландцу, чтобы тот не вырывался из рук, увидя, куда его ведут. И Штайнер не нашел в себе силы отказаться. А сейчас сожалел, может, даже презирал себя за подлую свою трусость и поэтому пришел сюда и пустился в странные, вызывающие разговоры. Димитров снова вспомнил о нелепой параллели, проведенной доктором между ним и Ван дер Люббе, о тенденциозных рассуждениях относительно бессмертия и еще тверже убедился, что за всем этим кроется стремление доктора успокоить свою совесть, оправдать малодушие.

Не было другого человеческого недостатка, который бы Димитров не презирал глубже, чем отсутствие смелости. Проявление этой отвратительной черты всегда выводило его из равновесия, вызывало самую яростную реакцию. И это наблюдалось в нем с самого юного возраста — с тех далеких лет первых стачек и демонстраций, когда страх за собственную шкуру нередко побуждал его молодых товарищей — учеников и подмастерьев — проглатывать обиды и оскорбления. За свою долгую и бурную жизнь борца ему не раз приходилось сталкиваться с тысячью разновидностей страха, обнаруживать его под всевозможными личинами. Вот и у доктора малодушие проявилось на особый, штайнеровский манер — как циничное неверие в смысл борьбы и принесенных жертв и как отвратительное любование собственным ничтожеством.

Димитров поморщился, охваченный душевной болью, и вдруг в ушах его прозвучала крылатая мысль Гете, которую он неоднократно повторял, ободряя себя и своих товарищей в трудные, решительные часы борьбы:

Коль добро потерял — мало ты потерял,

если честь потерял — много ты потерял,

смелость же потерял — с нею все потерял!

Он подошел к столу и хотел было взять томик стихов Гете. Вновь захотелось окунуться в стихию мудрых и ярких мыслей гениального сына Веймара. И вдруг протянутая к книге рука опустилась — прямо перед ним столбиком лежала мелочь, положенная так, чтобы ее сразу увидели. Димитров тотчас вспомнил, что в камеру заходил Клуге. Он принес из стирки белье, потоптался и ушел. Погруженный в свои мысли, Димитров не обратил на него внимания. И вот сейчас — эти монеты!..

Пересчитывать их не было никакой надобности — пфенниг в пфенниг. Их было ровно столько, сколько он вручил на днях Клуге на покупку марок!

Негодование с новой силой овладело Димитровым. Не был ли и этот поступок проявлением жалкого страха в одной из его тысяч личин? Чем иным можно было объяснить этот поступок, о последствиях которого Клуге, бесспорно, очень хорошо знал? И чем, собственно, он отличался от Штайнера? У каждого было свое оправдание: у одного — высохшая травка, у другого, может быть, евангелие. Ведь не присвоил же он деньги, вернул все до последней монетки!

Димитров поймал себя на том, что поддается какому-то слепому и злому чувству и что, вероятно, не вполне справедлив. В голове его роились жестокие упреки в адрес немецкой холодности и бессердечия, неодолимого мещанства мелких бюргеров. Он был готов поставить под сомнение свое отношение к старому надзирателю. Но, подумав, уже не почувствовал былой уверенности в том, что Клуге из-за безвыходного положения поступил сюда на службу, стремясь, как он говорил, облегчить будущее своей парализованной дочери, или же самым расчетливым образом приспособился к режиму… Димитров шагал по камере, хмурый, раздосадованный на всех и, кто знает отчего, недовольный собой.

Расхаживая, он неожиданно наткнулся взглядом на стопку чистого белья, положенную поверх постели. И снова вспомнил Клуге и то, как поблагодарил его за услугу. А может, прежде чем оставить деньги, старик попытался было объяснить ему что-то, извиниться или признаться, что испугался?.. Димитров в задумчивости смотрел на деньги. Смутная неуверенность закрадывалась в сердце. Нет, это не было бездушие, что угодно, только не бездушие! Пожалуй, он поспешил поставить его на одну доску с доктором. Димитров представил себе, как тюремный служитель разрывался между желанием помочь, ужасом при мысли об увольнении и своими христианскими представлениями о чести и морали. Верх взяло почтенное благоразумие: он молчаливо возвращал пфенниги, таким образом давая понять, что письма и последняя телеграмма задержаны администрацией тюрьмы.

Димитров с горечью усмехнулся. Сколь ничтожно мало было это утешение. И все же нужно было быть благодарным и за это. Окажись на месте Клуге кто другой, так он и деньги брал бы, и письма относил бы в канцелярию, и при этом лгал, что отсылает корреспонденцию. Сейчас по крайней мере Димитрову стало ясно: две недели ушли впустую и все следует начинать сначала!

Все еще озабоченный, он начал переодеваться. Взял из стопки рубашек верхнюю и, когда стал застегивать пуговицы, с удивлением почувствовал, как в уголке воротничка, куда обычно вставляют косточки, что-то прошуршало под пальцами. Он быстро снял рубашку, подпорол шов и извлек оттуда маленькую бумажку, скрученную в тонкую трубочку. Крупными печатными буквами на бумажке было написано:

«Будьте так же тверды, как и на процессе! Весь немецкий рабочий класс с вами и шлет свой привет. Группа товарищей».

Димитров еще раз пробежал глазами короткое письмо, и лицо его озарилось признательной