Обледенелый мост - Любен Станев

Марта заморгала от удивления, потом погладила его руку.

— Как это благородно! Вы прекрасны, Вольф!

В баре Удетта не оказалось, вместо него Дикс показал ей других знаменитостей третьего рейха — известных артистов, жокеев и гонщиков-автомобилистов.

Они сели за уютный столик, и Марта заметила, как несколько человек вежливо поздоровались с Диксом. Они выпили бутылку шампанского, потанцевали на залитой разноцветными лучами прожекторов площадке, затем смотрели ревю, нежно переплетя пальцы.

Когда в зале зажглись лампы, Марта увидела, как за большим соседним столом среди жокеев и гонщиков появился мужчина в смокинге, с пронизывающим взглядом необыкновенно глубоких темных глаз. Дикс также его заметил и кивнул головой. Мужчина на мгновение остановил на Марте свой взгляд, и у той по коже побежали мурашки. Потом он обернулся к своим сотрапезникам, которые казались необычно серьезными и даже несколько оробевшими…

Позднее, медленно шагая по тротуару, Марта спросила Дикса, кто был этот мужчина в смокинге. Дикс ответил не сразу.

— Его зовут Ганусен, — сказал он. — Он иллюзионист и ясновидец.

Она замедлила шаг, это имя о чем-то ей напоминало.

— Постойте, уж не тот ли это ясновидец, о котором говорят, что он предсказал пожар в рейхстаге? — вспомнила она то, о чем однажды слышала от Пьера и его друзей.

— Да, рассказывают, — ответил Дикс. — Одно знаю точно, накануне прошлогодних гонок в Нейбургер-ринге этот Ганусен предсказал смерть одному гонщику, и предсказание сбылось.

Марта молчала. Потом, когда они ехали в такси, подняла стекло, отделявшее их от шофера, и тихо сказала:

— Рассказывают и другое, что этот Ганусен — человек нацистов и они заставили его предсказать пожар.

Дикс закурил сигарету.

— Мне не верится.

Оба помолчали. И поскольку он пытался отвергнуть то, что большинство считало бесспорным, а может, потому, что она продолжала чувствовать на себе пронизывающий и какой-то нечистый взгляд ясновидца, Марта внезапно вспомнила об обвинениях Пьера, и нетерпеливое желание немедленно проверить их вновь овладело ею.

Она было открыла рот, чтобы прямо задать вопрос о совещании в министерстве иностранных дел, но вдруг почувствовала, как ей стало необычайно хорошо, и, успокоенная, прижалась к его плечу. «Нет, неправда, все, что наговорил Пьер, — неправда!» — промелькнуло у нее в голове. Потом она спросила, который час, и, услышав в ответ, что уже три, тихо воскликнула:

— Как, в самом деле так поздно?

— Не беспокойтесь! — сказал Дикс. — Ваши родители не рассердятся. Моя компания вполне достаточная гарантия вашей абсолютной безопасности!

17.

Однажды утром, около десяти, Димитрова вызвали в кабинет директора. Он покинул камеру с предчувствием недоброго. Никогда ранее — ни тогда, когда он был подсудимым, ни после оправдания, — ему не оказывали подобного внимания. Проходя по коридорам, подымаясь по гулким железным лестницам, он все время думал о матери и со страхом ожидал, что сейчас директор официально сообщит скорбную весть. Но, увидев его необычайно оживленную физиономию, Димитров отбросил это предположение. «Наверное, меня хотят перевести в другое место, и директор сам хочет проинформировать и подготовить заключенного».

Основания для такого подозрения существовали. Вчера во второй половине дня его неожиданно отвели в просторную камеру, где уже находились Танев с Поповым. Он их не видел с того самого вечера, когда был объявлен приговор, и они показались Димитрову еще более похудевшими и измученными. Им разрешили часа полтора побыть вместе, поиграть в шахматы, а потом опять развели по камерам. Димитров долго пытался разгадать смысл столь неожиданного жеста тюремной администрации, но не пришел ни к какому заключению. И вот его вызывает сам директор! «Наверняка хотят перевести! — подумал он снова. — Потому и разрешили повидаться с Таневым и Поповым, может быть, в последний раз».

Он внимательно вгляделся в покрасневшее лицо директора. Смущенный его пристальным взглядом, этот полный человек с неестественной резвостью почти что выпрыгнул из-за бюро, любезно указал гостю на кресло и предложил сигару. Димитров все еще не мог понять, куда тот гнет, но сигару взял, прикурил от поданной директором спички и с удовольствием втянул в себя ароматный дым.

В ту же секунду открылась дверь, и в кабинет ввели Танева и Попова. На их лицах застыло выражение внутреннего напряжения, они испуганно оглядывались по сторонам. «Значит, переведут всех троих!» — подумал Димитров со смутной тревогой, но постарался ничем не выдать свое беспокойство, пожал руки товарищам и пошутил относительно неожиданной щедрости начальства. И опять, как тогда в машине, когда их последний раз везли из города, он с волнением почувствовал, что его спокойствие передалось Таневу и Попову.

Принесли кофе, налили по стакану содовой. Тем временем в помещение вошли заместитель директора тюрьмы, дежурный офицер Вальтер и рассыльный. Димитров было собрался спросить директора, чему он с друзьями обязан подобной чести, как в коридоре раздались шаги, потом стук в дверь, и тут же на пороге появилось двое мужчин в гражданском в сопровождении молодого надзирателя. Прежде чем Димитров сообразил, что это за люди, один из них, сделав несколько быстрых шагов к столику, направил на трех узников объектив небольшого фотоаппарата, висевшего у него на груди. Послышался короткий щелчок, и в тот же миг Димитров вскочил с места.

— Чем дело, господин директор?.. Это шантаж?!

Полный мужчина, поспешно отступая назад, делал руками те быстрые, прерывистые движения, какими обычно люди успокаивают кого-нибудь или просят говорить потише.

— Я все объясню вам, господин Димитров, прошу вас, не волнуйтесь! Эти господа — журналисты. Они выразили желание встретиться с вами, задать несколько вопросов и потом рассказать через свои газеты о вашей жизни у нас в тюрьме… Вот почему…

— Чудесно, а это, должно быть, их визитная карточка! — подхватил язвительно Димитров, резким жестом указав на фотоаппарат. — Самым решительным образом я протестую против подобной недостойной игры! Вы нас обманули, а сейчас намерены спекулировать на этих сигарах и кофе. Однако не рассчитывайте, что мировая общественность настолько наивна!

Журналисты слушали с возрастающим чувством смущения. Владелец аппарата поспешил извиниться, объясняя, что снимок необходим его газете, дабы уверить миллионы читателей, что прославленный болгарин жив и находится в добром здравии. Этот человек гораздо больше походил на киноартиста, чем на журналиста, — модно одетый, он источал аромат дорогого одеколона.

Второй выглядел совсем по-иному. У него был вид типичного газетчика, привыкшего выполнять черную работу, сидеть по десять часов кряду за машинкой. И лицо у него было широкое и грубоватое, как у людей из народа. Он был в толстом пиджаке в клетку, из-под которого виднелся пуловер.

Димитров едва сдерживал гнев. Он давно не помнил, чтобы его провели таким простым и коварным образом. Досадовал он