Обледенелый мост - Любен Станев

освободить вас и немедленно выслать за пределы страны при единственном условии, что вы где бы вы ни находились на родине или в другой стране, — даете слово не проводить никакой пропаганды в устном или письменном виде против режима и вождей третьего рейха. Если вы принимаете это условие, то через двадцать четыре часа можете покинуть Германию, разумеется, вместе со своими товарищами.

Димитров молчал, пораженный услышанным. Лишь на миг его сердце сжалось в болезненно-сладостной спазме — он живо представил, как проходит через широкие ворота тюрьмы и быстро направляется в город. В предложении, только что прозвучавшем из уст корреспондента, было нечто сколь притягательное, столь и страшное, от чего у Димитрова, казалось, на несколько секунд перехватило дыхание. Но он резко встал и, застегивая пиджак, сухо сказал:

— Я должен в письменной форме принять это обязательство или достаточно моего честного слова?.. — И прежде чем услышать ответ чуть сконфуженного собеседника добавил: — Прошу, передайте тем, кто вас направил, что если за три месяца нашего общения они так мало меня узнали, то это говорит не в пользу их интеллигентности. — Он посмотрел испытующим взглядом на англичанина. — Позвольте и мне в заключение задать вам один вопрос… Скажите мне откровенно, лично вы допускаете, что я могу принять подобное предложение?

Крепко сжав в зубах погасшую трубку, корреспондент выдержал его взгляд.

— На один мой вопрос вы не ответили, — сказал он. — Думаю, что я имею право сделать то же самое.

Секунду-другую они еще молча смотрели друг на друга, потом корреспондент сдержанно кивнул и направился к двери.

18.

Клуге вытянулся перед дежурным офицером в ожидании неприятного разговора. Вальтер выглядел сердитым и немного обиженным, казалось, его только что несправедливо отчитали. Он долго молчал, заставляя старика по стойке смирно стоять возле бюро и, лишь выдержав мучительную паузу, произнес необычайно тихо:

— Я, кажется, предупреждал вас смотреть в оба и не вести разговоров с этим поджигателем Димитровым?

Клуге опустил голову.

— Предупреждал? Отвечайте!

— Так точно! — промолвил Клуге, встревоженный странным тоном начальника и особенно тем, что сам за собой не чувствовал никакой вины.

— А если так, почему же вы продолжаете шляться к нему и киснуть в его камере?

— Никак нет, господин лейтенант! — сказал Клуге. — Я прихожу, когда положено.

— И тотчас уходите, так? — насмешливо вскинул брови офицер.

— Да.

— Посмотрите мне в глаза, Клуге!.. Каким же образом узнал этот тип, что его письма задерживают?

Клуге вздрогнул, изумленный и испуганный этим неожиданным вопросом.

— Не могу знать, господин лейтенант, — ответил он. — Я ничего ему не говорил. Все письма, которые он мне давал, я приносил вам лично.

Оба замолчали. Клуге не смел поднять глаз на офицера… Неужели Димитров его выдал?.. Ерунда, как только такое может прийти в голову! Наверняка, он догадался сам и заявил протест. А эти сразу ухватились за меня… «Сами ничего не знают, вот и выспрашивают, надеются взять на испуг… И все же, пожалуй, меня уволят… Что-то будет с Ренатой?»

Клуге решительно шагнул к бюро.

— Поверьте, господин лейтенант, могу поклясться, если хотите… Я ни о чем ему не говорил.

— Разберемся! — с досадой бросил Вальтер. — А сейчас ступайте! Я предложил перевести вас в другое отделение, завтра сообщу куда.

И, увидя, как с облегчением вздохнул надзиратель, добавил вновь раздраженно:

— Разумеется, я не могу вам обещать, что этим дело и кончится. Не удивлюсь, если вас… заставят быть немножечко поразговорчивей в гестапо.

По пути домой Клуге тщетно ломал голову, пытаясь уразуметь, что же случилось… Слава богу, он не послушался детских советов Ренаты и не отправил телеграмму, а отнес ее на следующее утро в канцелярию! Да, еще эти деньги… Но он вернул их Димитрову, да и знали об этом лишь они оба, а кроме того, Клуге не объяснил, почему возвращает их. И вообще он не проронил ни единого слова о письмах. Клуге с чистой совестью мог утверждать это, даже если бы его подвергли самым страшным истязаниям.

Он вдруг остановился посреди тротуара, неожиданно вспомнив о двух парнях, которых на днях доставили в тюрьму. После побоев и пыток они едва держались на ногах. Как узнал Клуге позже, они распространяли листовки с призывом освободить Димитрова и только за это получили по три года тюремного заключения.

Он вздохнул, охваченный внезапным страхом. Три года за листовки, призывавшие дать свободу человеку, оправданному верховным судом! Всего этого Клуге никак не мог понять, и его тревога продолжала расти… «Ничего не скажу Ренате!» — подумал он, но не поверил, что сдержится, — уж слишком хорошо он знал себя, и дочь сразу поймет — что-то случилось.

Когда он вошел в свое маленькое жилище и стал снимать сапоги, из комнаты раздался счастливый голос Ренаты:

— Отец, скорей!.. У меня очень важная новость.

Клуге застал дочь с раскрытым на коленях атласом. На ее лице была радость и глубокое, внутреннее удовлетворение. Обычно таким становилось ее лицо, когда она кончала чтение книги, где добро торжествовало над злом.

— Отец, ты этого, должно быть, еще не знаешь… Телеграмму напечатали в одной швейцарской газете.

В первую минуту Клуге никак не мог взять в толк, о какой телеграмме идет речь, потом, потрясенный, уставился на дочь:

— Кто тебе сказал?

Рената не обратила внимания на его глухой голос и, заставив отца сесть рядом, взяла его замерзшую руку в свои теплые, слабые ручки и воскликнула с искренним волнением:

— Я горжусь тобой, милый папа, ты не знаешь, как я горда! — Она проглотила подступивший к горлу комок и продолжала: — Как всегда, в час дня я решила послушать новости. Стала настраиваться на Вену, но неожиданно наткнулась на радиостанцию Цюриха. Передавали обзор сегодняшних газет. Я хотела было повернуть ручку, как вдруг услышала, что в «Нойе цюрихер цайтунг» помещена телеграмма Георгия Димитрова болгарскому премьер-министру… Наша телеграмма, та самая, я сразу ее узнала… О, папа, как я обрадовалась!.. — Она крепко сжала его руку, потом, задумчиво глядя, тихо произнесла: — Да, мне тогда стало радостно и как-то грустно. Теперь ему, конечно, разрешат вернуться в Болгарию, — подумала я, — и он уедет. Я никогда его не видела, но знала, что он здесь и что ты каждый день ходишь к нему… — Рената виновато улыбнулась, и лицо ее вновь радостно оживилось. — Я понимаю, что все это глупо, и ты удивляешься, как я могу рассуждать так, правда?

— Послушай, дочка, а они не сказали, как к ним попала телеграмма? — осторожно спросил Клуге, стараясь не выдать растущее чувство страха.

— Ну как же, в конце сообщили, что