Обледенелый мост - Любен Станев

Едва было он собрался в Трептов, как раздался звонок секретаря Геринга, который сообщил, что шеф просил Дикса непременно быть в его ложе в Государственной опере.

Дикс опустил трубку и закрыл глаза. Неожиданно он почувствовал себя прижатым к стене, прижатым крепко и незаслуженно. Ему вдруг захотелось броситься в машину и мчаться вперед, не разбирая дороги, лишь бы не видеть никого, не знать ни о чем, не ведать, куда едешь. Он догадывался, зачем понадобился Марте, представлял тему разговора вечером в ложе оперы, с беспощадной ясностью понимал, что его ждет, и все это усиливало в нем непреоборимое стремление бежать… Как хорошо было бы махнуть на все рукой и отправиться в Ганновер, в отчий дом. Потихоньку войти в столовую. Мать и отец оторвутся от своих книг и оба одинаковым движением снимут очки. Потом мать встанет со старого расшатанного стула и со счастливым вскриком бросится к нему. Он дождется, когда все сядут за большой круглый стол, а отец с немного ворчливыми нотками в голосе спросит о его работе. Тогда он скажет тихо и просто: «Я оставил службу, возвращаюсь к вам, буду работать адвокатом или поступлю в какую-нибудь фирму…» Дикс представил, как довольны останутся его старики. Отец спустится в погреб, принесет бутылку вина, налитого в год рождения сына, т. е. в те далекие времена, когда в Германии никто не имел и понятия, что к власти придет маньяк-ефрейтор и что его собственный сын, Вольф… Отец не закончит фразу, но Дикс легко догадается, что должно последовать за этим.

Он взглянул на часы. В его распоряжении было около четверти часа. И это его обрадовало, он почувствовал себя счастливым, совсем как в годы детства, когда, бывало, студеным зимним утром он просыпался минут на десять раньше положенного срока и мог себе позволить поваляться еще немного под толстым пуховым одеялом. Он вспомнил свою маленькую комнатку на втором этаже, постель и шкаф, которые и ныне стоят там где двадцать пять лет назад, и вдруг ощутил смутную досаду. Он уже не представлял, как смог бы всерьез вернуться туда, на ту тихую, безлюдную улицу, как мог бы оставить свою роскошную квартиру, позабыть о кафе, приемах… Неужели нужно пожертвовать всем этим ради добровольного заточения в глухой провинции? А Марта? А возможности, которые вместе с ней открывались перед ним, если он вдруг окажется выброшенным за борт?

Дикс встал и в задумчивости поправил галстук. В душе он ощущал глухую боль, тоску по родителям, по отчему дому, по давно ушедшему детству, но в то же время все с большей четкостью и определенностью им овладела мысль, что путь к прошлому отрезан навсегда и что единственно здесь может быть брошен великий жребий его жизни…

Марта, свежая и разрумянившаяся, ждала его перед раздевалкой. Едва он подъехал, она тотчас прыгнула в теплую машину и забросила коньки на заднее сидение.

Он спросил, каким временем она располагает, не хочет ли посидеть где-нибудь или предпочитает совершить прогулку на машине по окрестностям Берлина. Поспешил он также сообщить и то, что в семь часов у него важная, неотложная деловая встреча, после которой он непременно придет на прием.

Марта бросила на него быстрый недоверчивый взгляд.

— Имейте в виду, что на этом вечере у вас будут серьезные конкуренты!

— Не сомневаюсь, — ответил он. — День ото дня вы становитесь все привлекательней. К тому же у меня нет никакого права сердиться — я сознаю, что продолжаю вести себя отвратительно!

Она улыбнулась, но по всему было видно, что думала она о чем то другом.

— Да, вы совершенно перестали звонить! Вот мне и пришлось разыскивать вас… Вы слышали, что Галлахера высылают из Германии?

«Ну вот, мои предвидения начинают сбываться!» — подумал он и ответил с легким вздохом:

— Да, слышал — персона нон грата!

Марта помолчала, потом в порыве откровенности коснулась его руки.

— Не могли бы вы, Вольф, что-нибудь сделать? Быть может, на той встрече, куда вы отправитесь вечером, будет Геринг?

Он вздрогнул едва заметно, но не ответил. Весь поглощенный ритмичным шумом мотора, он не отрывал глаз от шоссе. Несколько дней назад вновь прошел снег, потом приморозило, и от этого на шоссе то здесь, то там поблескивал лед.

Некоторое время они ехали молча, затем Дикс сказал:

— У меня такое чувство, что это распоряжение исходит от Геринга.

— Но почему? — прервала его Марта. — Так ли уж опасен Галлахер? Вы же его знаете. Единственная его вина состоит в том, что он борется за спасение Димитрова!

— Это не так уж мало, — тихо заметил Дикс. — Вы мне не сказали — согласны совершить прогулку или должны вернуться?

Она резко отпрянула в сторону, и он понял, что, видимо, задел ее самолюбие своим вопросом.

— У меня вполне достаточно свободного времени, смотрите, как бы вы не опоздали.

Дикс обернулся и нащупал ее руку, освещенную светом зеленых лампочек приборов.

— Не будьте со мной такой колючей, Марта. Прошу вас. И без того мне тяжело последнее время.

Она откинулась на спинку сидения и уставилась взглядом вдаль.

— Не могу вас понять. Вам трудно, одолевают заботы и неприятности, а вы не находите нужным разыскать меня. Неужели так мало я значу для вас. А, может, что-то другое вам мешает?

— Однажды я вам сказал — мы, немцы, не имеем обыкновения делиться служебными невзгодами со своими… близкими.

— Удобная позиция, особенно если у человека совесть недостаточно чиста.

Дикс онемел, пораженный необычной резкостью ее слов.

— Это несправедливо, — сказал он, и в голосе его прозвучали горькие нотки.

— Извините, если оскорбила вас, но в вашей стране меня приводит в ужас растущее число людей, которые высказывают совершенно противоположные суждения об одних и тех же вещах в зависимости от того, кто их слушает.

— Все гораздо сложнее, Марта, чем вы это себе представляете. Как-нибудь я вам это объясню.

— Если к тому времени и мы не станем… персоны нон грата… кажется, так будет множественное число или, быть может, я ошибаюсь?

Он остановил машину, выключил мотор и обернулся к ней:

— Этого никогда не случится — можете мне поверить… По крайней мере, пока я занимаю этот пост!

— Почти то же вы сказали и о Димитрове. По последним сведениям из Лейпцига его перевели на более строгий режим, не разрешают свиданий, не дают газет и, вообще, никто не знает, что еще может обрушиться на его голову.

Дикс как-то съежился — стало неприятно, что