Обледенелый мост - Любен Станев

— Дикс, совет министров оказался в затруднительном положении. Я вынужден был давать объяснения относительно беспорядков возле наших посольств, демонстраций и нот протеста. И знаете, какое желание тогда я испытывал сильнее всего — увидеть вас, да, да, лично вас, с вашей кроткой социал-демократической физиономией, чтобы… Прошу, подайте лимон! — И он указал пухлой белой рукой на другой край стола.

Дикс почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. Он подумал было, что следует немедленно повернуться и уйти, но вместо того взял тарелочку с лимоном и, подавая Герингу, сухо сказал:

— Если вы недовольны мною, прошу дать мне отставку, господин премьер-министр!

Геринг, хищно оскалив зубы, бросил на него молниеносный взгляд.

— Нет, мой дорогой, так не пойдет! Вам придется жариться на огне до последней минуты! Проще всего отойти в сторону, когда становится горячо… Впрочем, вы, Дикс, ничего и не выиграли бы от этого. Когда человек знает слишком много, разумнее всего продолжать игру до конца!

Наступило долгое молчание, потом Дикс чужим голосом спросил, не принял ли совет министров какого-либо конкретного решения.

Геринг, проглотив кусок белого хлеба с осетриной, вытер рот большой крахмальной салфеткой и произнес:

— В ближайшие дни Димитров должен быть доставлен в Берлин!

— В Моабит? — вздрогнул Дикс.

— Почему в Моабит? К вам, в гестапо, — под ваш непосредственный и постоянный контроль… Впрочем, это едва ли имеет какое-либо практическое значение.

Дикс наблюдал за ним с нарастающим чувством смятения:

— С какой целью проводится… перемещение, господин премьер-министр?

— С той же, о которой мы уже говорили в моем кабинете! — ответил Геринг, строго глядя на него. — А все-таки любопытно знать, как он будет держаться теперь… Все чувствуют себя уверенно, когда знают, что с ними ничего не может случиться. — Он отбросил салфетку и сделал нескольку шагов по залу. — Как те двое англичан, что отказались приветствовать новую Германию. Пока не получили по заслугам, они держались воинственно и нахально, а потом даже не заявили официального протеста.

Геринг остановился перед Диксом, на его лице на мгновение появилось лукавое выражение.

— Впрочем, все это произошло на ваших глазах. Вы даже высказали тогда свое частное мнение по этому поводу… Не так ли?

Дикс почувствовал, что бледнеет, пораженный подлостью Хеббе.

— Догадываюсь, кто вам об этом доложил. Могу себе представить, как это было передано.

Геринг не ответил. Осмелев, Дикс продолжал:

— Я на самом деле считаю, что от подобных действий особой пользы нет.

— Неужели? — протянул с нескрываемой иронией Геринг. — Интересно, давно ли вы такого мнения? Не с тех ли пор, как зачастили в американское посольство и снюхались с дочерью посла?.. А, может, все дело в тайных встречах в бароном фон Нейратом?.. Только не думайте, что мне неизвестно о его визите к вам и о его гениальной идее направить в Лейпциг иностранных журналистов! Вы ухватились за эту идею, как утопающий за соломинку. Но одного не учли — во время интервью и могла состояться передача телеграммы… Вообще, двойная игра никогда не приносила успеха, Дикс, и вам бы следовало хорошенько это знать!

Дикс слушал, ошеломленный, сознанием того, что дела зашли так непоправимо далеко и что впервые в жизни он совершил столь роковую ошибку.

— Я вновь ставлю вопрос о моей отставке, господин премьер-министр! — промолвил он наконец.

— Ах, глупости! — прервал его грубо Геринг. — Это невозможно. Или, точнее, может произойти при одном непременном условии — если вы предпочтете поменять свой кабинет на Альбрехтштрассе на одиночную камеру в Моабите… Вместо того чтобы разыгрывать здесь оскорбленное самолюбие, потрудитесь придумать что-либо разумное, как выправить положение. Считаю, что для вас еще не все шансы потеряны.

И, счищая пухлыми пальцами кожуру с апельсина, он продолжал разглагольствовать об обледеневшем шоссе, о преданных партии молодых шоферах, об умном использовании тех или иных факторов. Он не говорил ничего определенного, не требовал, не приказывал, но по многозначительности взгляда его запавших глаз, по коротким паузам, недомолвкам, по чуть беспокойному тону Дикс догадывался, какое тайное, жгучее желание скрывалось за этим двусмысленным разговором.

— Сегодня болгарское правительство официально сообщило, что не считает Димитрова и двух его коллег своими гражданами, — закончил Геринг. — Выходит, в данный момент они являются людьми без подданства, и это обстоятельство никоим образом не следует упускать из вида… Итак, перед вами открывается последняя, я бы сказал, счастливая возможность, Дикс! Не хотелось, чтобы вы меня поняли превратно, но в последнее время вопрос о вашем положении в министерстве возник вновь и притом весьма остро.

Из двери, приоткрытой в ложу, донеслись звуки настраиваемых инструментов. Дикс извинился и сдержанно поклонился. Геринг его не удерживал. Направляясь в ложу, он бросил с едва скрытым нетерпением:

— Идите!.. И действуйте! Все надо устроить самое большее за два дня… И притом окончательно!

Вскоре Дикс очутился на улице и двинулся бесцельно по городу. Сомнений не оставалось, что именно надо устроить окончательно! «Цель остается прежней!» — сказать точнее и недвусмысленнее не представлялось возможным… Да, цель была та же, а человеку, которому предоставлялось ее осуществить, давался один-единственный шанс, последний шанс. В случае неудачи для него наступал конец: далее его ожидала тюрьма, или, если повезет, лагерь Ораниенбург. Эту дилемму будут уже решать другие и среди них прежде всего Хеббе, штандартенфюрер Хеббе, который, несомненно, займет его место и отдаст приказ о его аресте.

Дикс пришел домой, но, сообразив, что Марта может позвонить сюда, вновь отправился бродить по холодным, мглистым улицам города. Так в конце концов ноги сами довели его до здания гестапо…

«Если вы предпочтете поменять свой кабинет на Альбрехтштрассе на одиночную камеру в Моабите», — вспомнил он циничную, откровенную угрозу Геринга. Были ли у него силы принять эту альтернативу? Могли он хоть на миг представить, что попадет за ту самую тяжелую железную дверь, за которой всего неделю назад видел Димитрова?

И сразу же в сознании всплыло с неожиданной ясностью все то, что, казалось, лишь мельком он видел в тюремной камере. Вновь перед его глазами появился болгарин в наброшенном на плечи макинтоше — вот он склоняется над этажеркой, потом присаживается к столу. Прядь все так же падает на лоб. Вот берется за очки. Интересно, что делает сейчас Димитров — быть может, не спит, тогда о чем он думает в ночь, когда окончательно решается его судьба?

Дикс горько усмехнулся. «Вы все еще платите дань личной ненависти и затронутому честолюбию, господин премьер-министр, если считаете, что он испугается, когда его повезут по обледенелой дороге! Нет, не доставит он всем нам этого