Обледенелый мост - Любен Станев

и почувствовал новый прилив благодарности и симпатии. Если бы не Клуге, он бы никогда не узнал, что его ожидает. Была ли в том реальная польза — вопрос другой, важно, что этот робкий и деликатный человек бесстрашно поджидал его у темного входа и прошептал пару слов о том, что нацисты, без сомнения, хранили в глубокой тайне… Где же сейчас этот милый старик? Не обрушилось ли на него самое тяжкое испытание, какое может выпасть на долю человека в Германии, — не попал ли он в лапы гестапо?

Тревога вселилась в сердце Димитрова. Он представил себе мрачное подземелье, на дне которого лежит избитый Клуге… Как теперь он оценивает свой поступок? Не сожалеет ли горько о содеянном? Не проклинает ли тот день, когда его послали охранять камеру сорок семь?.. В грустной улыбке дрогнули губы… «Прошу вас, господин Димитров, не вести со мной политических разговоров!» — вспомнил он его просьбу. Потом на память пришли грубые слова молодого надзирателя: «Он не был подготовлен для разговоров с вами», — и боль в сердце усилилась.

Он вспомнил полный угрозы взгляд надзирателя, обращенный к Клуге. Этот взгляд и резкая перемена режима более всего и выдавали тайные намерения нацистов, недвусмысленно подсказывали: то, что они собираются предпринять против него и его товарищей, вряд ли будет законным и гуманным… «В ближайшие дни скучать не придется! — подумал Димитров с мрачным юмором. — Если доживем, разумеется, до этих близких дней!»

Он больше не ощущал ни страха, ни того странного безволия, которое охватило его в первые дни после вынесения приговора. Теперь он скорее испытывал глухую ярость от сознания собственной беспомощности перед лицом наступающего зла, от невозможности бороться, потому что был один, в полной изоляции от всех и вся. И, действительно, на кого он мог опереться, что он мог сделать, чтобы разоблачить нацистов или предотвратить задуманную расправу? Встречи со своими ему явно не дождаться, даже Клуге — и тот был далеко, хотя он никогда и не помышлял вмешивать его в свои опасные дела; что касается его товарищей, которые, вероятно, разделят с ним горькую участь, то их он уже не видел много дней!..

И вдруг он подумал: все-таки был еще один человек — доктор! Он просто забыл о нем. А Штайнер был, пожалуй, единственным служителем в тюрьме, с кем ему не запретят повидаться и от кого можно узнать что-либо определенное.

Но будет ли польза от такой встречи?

И Димитров, поколебавшись немного, подошел к двери и несколько раз ударил кулаком. Вскоре послышались шаги, и в окошко заглянул молодой надзиратель.

— В чем дело? Опять за старое? — спросил он недовольно.

— Мне нездоровится, — сказал Димитров. — У меня температура и сильные головные боли… Вызовите врача.

Эсэсовец недоверчиво посмотрел на него, открыл было рот чтобы выругаться, но, видимо, вспомнив о новых наставлениях в отношении заключенных болгар, мрачно произнес:

— Ладно доложу.

22.

Не прошло и часа, как Штайнер прибыл. Молча посмотрев на Димитрова, окинул взглядом неприветливую камеру и закурил сигарету.

— Пока ничего угрожающего нет, — сказал он сухо, сдержанно, наверное, все еще помня об их последнем разговоре. — Но выходить на прогулку по такому холоду не рекомендую.

Димитров зябко повел плечами и завернулся в макинтош.

— Жаль, если к утру я заболею.

— Почему?

— У меня свидание. После долгого запрета я снова получил разрешение.

Штайнер посмотрел на него с искренним удивлением, потом опустил голову.

— Браво! Значит вы были достаточно послушным… В отличие от вашего коллеги Торглера.

— А что с Торглером? — спросил встревоженно Димитров.

— В не знаете?

— Нет.

— Вчера его отправили в концлагерь… Но вы по-прежнему не до конца откровенны со мной, как и тогда — с газетами… Думаю, что я не заслужил такого недоверия.

Димитров, все еще находясь под впечатлением тревожной новости, произнес:

— Доверие завоевывают, доктор… А о Торглере я и в самом деле не знал.

Штайнер убрал стетоскоп и собрался уходить. Вдруг он бросил на Димитрова пристальный взгляд и тихо спросил:

— Вы не боитесь, что наступает и ваша очередь?

Димитров внутренне вздрогнул, но тотчас овладел собой:

— Едва ли! По крайней мере, не сегодня и не завтра, если разрешили свидание… Или вы другого мнения?

Доктор быстро отвел взгляд.

— Нет, почему?..

— А даже если и так, — продолжал, улыбаясь, Димитров, — мне следовало бы радоваться. По-вашему, именно так я и войду в историю!

Лицо Штайнера помрачнело, но злобы на нем не было, скорее какое-то недовольство и нерешительность.

— Помните об этом! — произнес он и, посмотрев на Димитрова долгим взглядом, хотел было еще что-то добавить, но осекся и смущенно пробормотав «Прощайте!», вышел из камеры.

Димитров с тревогой проводил его взглядом. Штайнер явно знал больше, чем сказал. Все его поведение, и особенно последний взгляд, такой многозначительный и долгий, доказывали это. Димитров подошел к столу, опустился на стул — по всему видно было, что предупреждение Клуге имело серьезные основания и что скорее всего ближайшей ночью их куда-нибудь увезут…

Уже более месяца ожидал он, что среди ночи загремят железной дверью, подымут его с постели и отправят в неизвестном направлении. Он настолько свыкся с этим мыслью, что принимал ее как одну из наиболее вероятных и неотвратимых перспектив своего ближайшего будущего. Но все же неизвестно почему эта мысль жила в его сознании пока что как чисто теоретическая, умозрительная. Впервые с тех пор, как его оправдали, он понял, что эта угроза стала реальной, что где-то далеко отсюда, в огромном, мрачном кабинете уже было принято решение, машина уничтожения пущена на полный ход и ее часы неумолимо и безошибочно отсчитывают время до окончательной развязки.

Начинало смеркаться. Скоро наступит полная темнота, и тогда, после полуночи или перед началом рассвета, его возьмут. Он потянулся к бумагам — решил привести их в порядок и написать несколько писем. Никто еще ничего не говорил ему, но Димитров чувствовал, что сейчас надо быть готовым ко всему…

Склонившись над бумагами, он не услышал, как открылась дверь, и поднял голову лишь тогда, когда перед ним вырос молодой служитель в белом халате поверх формы. В руках он держал поднос с алюминиевой кружкой, над которой вился легкий парок.

— Что это? — с удивлением спросил Димитров.

— Чай.

— Но я не просил чая.

— Не знаю, меня прислал врач, — ответил молодой санитар, ставя кружку на стол.

Димитров промолчал, и парень вышел. Тогда он поднялся из-за стола и принялся возбужденно шагать по камере… «Гм, странная история! — думал он. — Что за человек этот Штайнер? Неужели после всего, что ему наговорили, у