Обледенелый мост - Любен Станев

Марта коротко ввела его в суть событий. Она ожидала, что отец тотчас отбросит книгу и начнет действовать, но он всего лишь вытянул свои длинные ноги и сказал необычайно спокойным тоном:

— Не думаю, чтобы они решились на такое, хотя я не удивился бы, если…

В изумлении Марта отшатнулась.

— И ты говоришь это так спокойно!.. Ты должен что-нибудь предпринять, отец. Не мог бы ты позвонить Герингу?

Теперь Додд с изумлением посмотрел на дочь.

— Или хотя бы Нейрату! — добавила Марта, несколько смущенная его взглядом. — Твой советский коллега уже у него. Если и ты проявишь озабоченность, они, возможно, задумаются, прежде чем…

— От Нейрата ничего не зависит! — прервал ее отец. — Другие люди вершат дела в этой стране. Но они сейчас так опьянены успехами, что не желают ничего слушать… И, вообще, борьба против насилия зачастую бесполезна. Я бы даже сказал — она вызывает еще большее насилие.

Пьер, который явно старался не вмешиваться, не выдержал:

— Не понимаю, как может так рассуждать демократ, при этом отлично знающий историю.

— Именно потому, что знает ее, — ответил спокойно посол. — Насилие можно уподобить эпидемии чумы — ничто не в состоянии ее остановить, пока она не возьмет определенное число жертв.

Марта почувствовала, что теряет терпение.

— Отец, прошу тебя, сделай что-нибудь! Неужели ты допустишь, чтобы Димитров погиб?

Додд пожал плечами.

— Что можно сделать? Ты сама хорошо знаешь, что они не соблаговолили ответить мне на официальный протест против высылки Галлахера из Германии… Почему бы тебе не обратиться к Диксу? Он мог бы по крайней мере тебя проинформировать…

Лицо Марты вспыхнуло, она опустила голову, потом посмотрела на отца и тихо сказала:

— Я не имею ничего общего с ним.

Наступило короткое неловкое молчание. Несколько ошеломленный, Додд промямлил что-то и потянулся к книге.

— Сожалею.

— Страшно подумать, но, когда через год-два вы решите помочь ему, будет уже поздно! — сказал Пьер, и в голосе его прозвучали строгие, укоризненные нотки. — Все, кто рассуждает подобно вам, фактически становятся соучастниками… Я ухожу, Марта.

Марта от стыда закусила губу… Неужели ее отец и в самом деле останется безучастным? Она вспомнила, как он искренне и не однажды восторгался Димитровым перед ней и другими людьми, и недоумение ее еще более возросло. Опасался ли он дипломатических осложнений или действительно считал, что ничего не может изменить?.. Но какими бы ни были его побуждения, Марта знала одно — что не понимает и не может оправдать его. От этого на душе у нее стало еще тягостнее. Мало того, что Дикс нанес ей такой жестокий удар, теперь она должна краснеть из-за отца!

С виноватым выражением лица она повернулась к Пьеру и вдруг поняла его взгляд. Он смотрел на нее с глубоким сочувствием, словно только сейчас осознал ее слова в адрес Дикса. Тщетно пытался Пьер в эту минуту скрыть свое душевное состояние и стать твердым и деловитым. Это ему не удалось — неожиданно для себя он улыбнулся ей. И эта улыбка подействовала как теплое, дружеское рукопожатие.

В холле Пьер взглянул на свои часы и напряженно наморщил лоб:

— Согласна ли ты помочь?

— Да! — ответила она.

— Хорошо, тогда возьми теплое пальто и топай за мной!

Хмыкнул и словно про себя заметил:

— Посмотрим, столь ли непобедима эта эпидемия чумы!..

24.

Ночь он провел спокойно и, когда на рассвете за ним действительно пришли, молча собрал свои вещи и покинул камеру.

Он все еще находился в плену того странного, невыразимого чувства, которое зародилось в его душе поздней ночью после долгих размышлений и которое вселило в него неясную надежду на спасение. Он знал, кому обязан этим чувством, и, шагая по глухим коридорам тюрьмы, видел лица Клуге и Штайнера, вновь слышал их голоса и с мягкой горечью сожалел, что не успел попрощаться ни с тем, ни с другим так, как ему бы хотелось.

Но когда он оказался на тюремном дворе, где еще густел предрассветный сумрак, и увидел черный фургончик с открытой задней дверцей, его мысли тотчас обрели деловитость. Конечно, он не ожидал никаких чудес, но все же втайне на что-то надеялся. Однако ничего не изменилось, события разворачивались, следуя неумолимой железной логике.

Над входом тускло светила лампа; в ее слабом, желтом мерцании, смешанном с мутным светом утренних сумерек, Димитров различил двух полицейских и человека в штатском, в кожаной каскетке и сапогах.

Привели Танева и Попова, они были еще сонные и зябко поеживались в своих тонких пальто.

Когда все трое заключенных оказались вместе, тот, что был в штатском, подошел к ним, и Димитров узнал его — это был Хеббе.

— Господа, я получил приказ перевести вас в Берлин! — сказал Хеббе. — Так как погода холодная, на вас наденут шубы.

Он дал знак полицейским, и те достали из фургончика три огромным тулупа.

— Кто отдал этот приказ и с какой целью? — спросил Димитров.

— Не могу вам сказать ничего определенного, но предполагаю, что это связано с вашей высылкой.

— Будем надеяться! — подхватил Димитров и поспешил перевести товарищам объяснение Хеббе.

Танев и Попов оживились, охотно облачились в широкие шубы.

Димитров взял свою, но не надел, а перебросил на руку. Он не ожидал от нацистов подобного шага и немного недоумевал: предположим, их должны застрелить «при попытке к бегству», зачем тогда наряжать их в такие тяжелые шубы?.. Уголком глаза он стал наблюдать за Хеббе и заметил, что полицейский чиновник замялся.

— Прошу вас одеться, господин Димитров, — произнес он наконец.

— Благодарю, но мне пока не холодно. Я наброшу шубу внутри машины.

Хеббе нетерпеливо настаивал.

— И все же наденьте! — Он открыл портфель и извлек оттуда какой-то лист бумаги. — В приказе четко сказано, что, учитывая малочисленность охраны, на вас полагается надеть… наручники. И если это сделать сейчас, вы не сможете надеть шубу.

— Какие наручники?! — гневно произнес Димитров. — Вы забываете, что мы оправданы!

Хеббе пожал плечами.

— Я протестую! — повысил голос Димитров. — Мы не убийцы!

— Приказ, господа! — проговорил чиновник. — Вы должны подчиниться.

— Покажите этот приказ!

Хеббе чуточку поколебался, потом подал листок… «По указанию министра внутренних дел… — прочел верхнюю строчку Димитров. Бросив взгляд вниз, он остановился на последней строке: — …доставить в Берлин, в здание гестапо, на улицу Альбрехтштрассе, где ожидать дальнейших распоряжений… Возлагаю исполнение настоящего приказа…»

Димитров опустил руку. Так вот почему все сохранялось в полной тайне, вот отчего Клуге и Штайнер были так осторожны… Итак, их отправляют в гестапо. И теперь никто не скажет, куда будет лежать их дальнейший путь.