Обледенелый мост - Любен Станев

него появилось желание прислать горячий чай? И как можно, работая с нацистами, помогая им в преступных экспериментах над беззащитными людьми, в то же время совершить такой пусть незначительный, но весьма обязывающий поступок? Что это — раскаяние, вызывающий жест или типично профессиональная медицинская забота?»

Димитров потянулся замерзшими пальцами к кружке. Алюминий был горяч — может, даже горячее, чем сама жидкость. И все же он обхватил ладонями кружку и поднес к губам. Теплый, чуть ароматный пар коснулся его лица… «Меня прислал врач», — услышал он вновь слова санитара… Врач, который, уходя из камеры, впервые сказал «прощайте», а не «до свидания». Что бы это значило — уж не своеобразное ли предупреждение?..

«Удивительный человек! — подумал Димитров. — Ершистый, скрытный, нелегкий для разгадки! И самым странным в нем было поразительное свойство вызывать в собеседнике возмущение, как бы толкать к поспешным и крайним заключениям о нем самом… Собственно, за внешней грубостью, бесцеремонностью и ненавистью к людям не скрывалась ли другая сущность — совсем иной дух и интеллект?»

Димитров глотнул чай, и по груди разлилась приятная теплота. Была уже ночь, время шло быстро, развязка приближалась. Он ничего не придумал для своего спасения да, наверное, и не смог бы. Впрочем, все это не так уж и важно, думал он, отпивая из кружки. Именно сейчас, когда наступила ночь и надежда на избавление стала совсем ничтожной, он вдруг перестал ощущать себя беспомощным и одиноким, как несколько часов назад. Сколь бы ни были робкими и нерешительными поступки Клуге и Штайнера, как ни мала была практическая польза от этих шагов, они невольно обращали его мысли к тысячам неизвестных людей в дальних и близких странах, которые бросились бы на выручку ему и его товарищам всеми средствами, если бы знали, что им грозит опасность. Были такие люди и в Германии — он знал сотни немецких коммунистов и был уверен, что эти люди с тревогой думают сейчас о них. Разве письма, которые он получал порой, или короткие записки, что находил в воротничках рубашек, не доказывали этого? И уж если здесь, в самой тюрьме, нашлись люди, которые протягивали им руки, то что говорить о действовавших там, на свободе?

Он сжимал в ладонях теплую кружку и видел перед собой рябоватое лицо доктора. Уже давно не испытывал он таких светлых и праздничных чувств, — они возникали в нем всякий раз, стоило ему столкнуться с неожиданным проявлением красоты человеческой души.

23.

Приближалась полночь, когда в доме Доддов раздался резкий звонок телефона. Марта, которая еще не легла, взяла трубку и с удивлением услышала встревоженный голос Пьера.

— Извини, что звоню так поздно, — сказал он — Можно приехать к тебе?.. Да, срочно.

— Разумеется, Пьер… Но что случилось?

— Объясню через несколько минут.

Марта опустила трубку, неприятное предчувствие спазмой сжало горло. Некоторое время она задумчиво стояла у телефонного столика, потом привела себя в порядок и села, с нетерпением стала ждать позднего гостя.

Вместе с ледяным дыханием морозной февральской ночи Пьер принес холодок тревоги и предчувствие надвигающейся опасности. Бессвязно, как никогда путая английские слова, он стал объяснять, что по достоверным сведениям, поступившим к Игорю из нескольких мест, этой ночью или не позднее завтрашнего утра Димитрова должны вывезти из лейпцигской тюрьмы и, вероятно, по дороге ликвидировать «при попытке к бегству». По меньшей мере, его отправят в какой-нибудь отдаленный концлагерь, и тогда никто не узнает, что станет с ним.

Марта почувствовала, как пол уходит из-под ног, руки бессильно опустились. Хотелось обо всем расспросить детально, в подробностях, восстановить все во времени — по часам и минутам, чтобы больше не мучить себя и увериться, что это решение было принято именно в ту ночь, когда они прогуливались по берегу темного озера… Собственно, она тогда почти знала, что они замышляют недоброе. Она почувствовала это не только по тому, что Дикс не пришел на прием, хотя и обещал, но и по тому, что пережила несколько мучительных, крайне унизительных секунд, когда он, затаив дыхание, малодушно молчал в трубку, а ей по проводу передался его жалкий страх. И все же тогда еще оставалось место для сомнения. А вот теперь…

— Достоверны ли эти сведения? — обратилась она к Пьеру.

— Как утверждает Игорь, — полностью! У него свои источники информации, я не знаю точно какие, но час назад, когда он меня вызвал, он был очень встревожен. Рассказал мне о своем плане действий, сам пошел к своему послу, а меня направил сюда… Ты должна нам помочь, Марта!

Она удивилась — и тут же догадалась, что он имеет в виду:

— Да, да, разумеется, идем к отцу! Думаю, он еще не спит.

Пьер покачал головой.

— Ты не поняла меня, речь идет не об отце, а о тебе.

— Но, Пьер, ты же знаешь, отец всегда готов…

— Знаю, и все же сейчас нам нужно совсем другое… Советский посол будет действовать по официальным каналам. В данный момент он, может быть, уже у Нейрата и вручает ему чрезвычайную ноту, которая гласит, что с этого момента трое болгар являются советскими гражданами. А мы с Игорем и с тобой…

— Но если такая нота будет передана, нацисты, пожалуй, не решатся… — прервала его Марта.

— На это не следует рассчитывать. Порой и меньший срок чем два-три часа имеет роковые последствия. Не забывай, пока для гитлеровцев Димитров — человек без подданства. Сегодня болгарское правительство официально заявило, что не считает его гражданином своей страны.

Он опустил руку на ее плечо.

— Поверь, Марта, если бы все не было настолько серьезно, мы бы тебя не побеспокоили. Для судьбы Димитрова, с момента ареста, наступили самые решительные часы. Если удастся спасти его жизнь в эту ночь, в дальнейшем фашистам гораздо труднее будет решиться на задуманное… Так считает и Игорь.

Марта представила веселое, приветливое лицо молодого русского, его рано поседевшие волосы. На последнем приеме у себя в посольстве она видела его во второй раз, — он держался с ней совсем по-другому, чем у французов. Он нашел предлог остаться наедине с нею и признался, что у него тогда сложилось неточное, даже несколько превратное впечатление о ней. Такая откровенность незаметно сблизила их, сняла скованность в отношениях, и в конце приема они почувствовали себя уже друзьями… Сейчас, думая о нем, Марта представила, как он спешит к своему послу… И вдруг она схватила Пьера за руку.

— И все-таки пойдем к отцу… Пошли!

Через минуту они уже входили в уютный кабинет Уильяма Додда. Посол сидел в своем любимом кресле