Обледенелый мост - Любен Станев

удовольствия, можете быть уверены! Не порадует нас своей слабостью, потому что он опытный актер и умеет держаться на сцене жизни. Что он почувствует в глубине сердца, останется тайной. Только он один будет знать, что совершается там, а внешне останется спокойным и непременно использует и эту возможность для пропаганды своих идей, потому что через смерть шагнет в легенду. Вот уж этого вы с фюрером, господин премьер-министр, никак не могли предвидеть! Да, пожалуй, бессмысленно и разъяснять вам это — еще истолкуете мои слова как выражение симпатии к нему…»

Он вздохнул, подержал в руке пустую бутылку… Что ж, придется подчиниться. Совсем недавно была эта чудесная прогулка по берегу темного озера, была девушка, которую не назовешь ни красивой, ни эффектной, но которая его любит и, вероятно, еще не потеряла надежды быть вместе с ним. Но был там и типично северогерманский пейзаж, и странное чувство соединения самого прекрасного в немецкой стихии с готовностью пожертвовать всем сугубо личным, даже жизнью во имя высших интересов родины. Так не это ли и определяет суть и значимость человека, не это ли должно жить в нем до самого смертного часа!

Несколько секунд Дикс оставался серьезным, пожалуй, даже слегка расчувствовался от возвышенных мыслей. Потом коротко и цинично рассмеялся. «Уж если говорить об актере, так им являешься ты, дорогой мой! — пронеслось у него в голове. — И при этом ты играешь не перед другими, а перед собой, стараешься обмануть самого себя!.. Какой там пейзаж, какие вечные и возвышенные чувства!.. Почему бы не сказать прямо: слова Геринга парализовали тебя, заставили позабыть обо всем на свете, и ты испугался, что тебя могут посчитать нелояльным и уничтожить! Значит, чем глубже ты поймешь это и чем скорее возьмешься за дело, тем проще для тебя будет выполнить поставленную задачу. А уж если ты намерен сердиться и изливать на кого-то свою злобу, то прежде всего тебе следовало бы вспомнить о тех, чью участь сегодня вечером отдали в твои руки. Все твои беды, и личные и служебные, проистекают от него — от его силы, его веры, его безграничного обаяния. А если так, то пошло все к дьяволу!»

Дикс тяжело поднялся из кресла, подошел к шкафу, достал большую карту шоссейных дорог Германии и, развернув на бюро, склонился над ней. Нашел Лейпциг, потом Берлин — между ними извивалась тонкая артерия шоссе, по которому нужно было провезти Димитрова не позднее чем через два дня. На миг Диксу пришла в голову невероятная мысль — а если и в самом деле он доставит его невредимым? Если выполнит лишь формальную часть распоряжения Геринга, прикинувшись, что не понял его другого, недоказуемого смысла, подтекста приказа? И его охватило странное волнение, он представил себя сидящим рядом с шофером фургона и бдительно следящим за дорогой. Но это длилось всего несколько секунд, потом он снова склонился над картой.

И тогда-то ему бросилось в глаза небольшое искривление дороги между Ойчем и Виттенбергом, где дорога пересекает реку, и Дикс вспомнил, что там был старый деревянный моет с расшатанными, прогнившими балками, у которого были поломаны или частично отсутствовали перила… Вот где мог легче всего произойти «несчастный случай»! Совсем нетрудно сделать так, чтобы машина заскользила по обледенелому мосту и, сбив шаткие ненадежные перила, свалилась в реку…

Телефон зазвенел в тишине, и Дикс машинально поднес трубку к уху. В тот же миг он вздрогнул и как-то бессознательно поник. С другого конца провода донесся голос Марты:

— Алло, алло, Вольф, это вы? — спрашивала она, искренно обрадовавшись, что, наконец, нашла его.

Дикс молчал — в его груди, казалось, что-то оборвалось, зубы были стиснуты до боли. Постепенно он стал отстранять трубку от уха, и это стоило ему неимоверных усилий, будто он преодолевал действие сверхмощной пружины. И в тот самый миг, кто знает, по какой причудливой логике мысли, он вдруг вспомнил слова Марты, сказанные во Фридрихсдорфе, когда она впервые упомянула перед ним имя Димитрова: «Мне кажется, что у вас много общего с этим болгарином, Вольф, — та же смелость, когда высказываете непривычное или неподходящее для окружающих мнение».

Когда он положил трубку, в лице его не оставалось ни единой кровинки, а продолговатый шрам на щеке побелел.

— Вы мне заплатите за это, Хеббе! — прошептал он и опять приник к карте…

Утром Дикс вызвал к себе Манделя, молодого шофера тюремного фургончика, активиста гитлерюгенда, развернул карту и объяснил суть задачи. Чтобы правдиво выглядел объезд по старому мосту, шоссе между Ойчем и Виттенбергом следовало закрыть под видом ремонта. Шофер принял приказ, ничем не выдав своего душевного состояния, — не дрогнув ни единым мускулом, не выразив ни радости, ни гордости за оказанную высокую честь. Дикс подумал было, что парень просто невменяем или напуган, а потому спросил — не боится ли он выполнить приказ.

— Никак нет, господин директор! — Мандель вытянул свою тонкую, нежную шею. Все будет сделано, как вы распорядились.

Дикс немного помолчал, потом невинным тоном, с некоторым сожалением в голосе произнес:

— Да, вот еще что, Мандель. Чтобы сложилось впечатление, будто действительно произошло несчастье, и чтобы никто за границей никогда не усомнился в этом, с вами поедет еще один человек — один ваш начальник, который ничего не знает… Возможно, он погибнет, самое меньшее — он может быть ранен при падении машины в реку. И тем не менее он не должен узнать заранее об этом плане, потому что может испугаться и выскочить, как это сделаете вы в последний момент. Вы понимаете меня, Мандель?

— Так точно, господин директор!

— Хорошо, вы свободны!.. Рассчитываю на вас — имейте в виду, это приказ фюрера.

— Хайль Гитлер!

Едва шофер вышел, Дикс поднял трубку телефона и набрал номер Хеббе.

— Прошу вас зайти ко мне! — сказал он, и голос его был совершенно спокойный и дружелюбный.

21.

Когда Димитров входил в здание тюрьмы после прогулки по тюремному дворику, в темном проходе он столкнулся с Клуге. Старик стоял возле дверей и, казалось, поджидал его.

— Добрый день, Клуге! — поздоровался обрадованный Димитров. — Как жизнь? Вы совсем меня забыли.

Дней десять у него был новый надзиратель — мрачного вида молодой эсэсовец, который сейчас стоял в двух шагах, сердитый и хмурый.

Клуге, заметив коллегу, пришел в замешательство, потом буквально впился своими голубыми глазами в лицо Димитрова. Во взгляде читалась искренняя тревога.

— Бог вас сохрани! — прошептал он взволнованно. — Вас переведут в Берлин.

Димитров посмотрел на Клуге с удивлением, но надзиратель грубо подтолкнул его в плечо:

— Не останавливаться! Запрещено.

И