Обледенелый мост - Любен Станев

она заговорила об этом. Он понимал, что Марта захотела встретиться с ним ради Галлахера. Никогда еще она не держалась с Вольфом так холодно и деловито. Он предложил ей сигарету и, когда Марта отказалась, закурил сам, жадно вдыхая дым. Он сознавал, что отсутствие душевной теплоты с ее стороны задевало не только его интересы, связанные с дальними «американскими» планами. Поведение Марты ранило и мужское самолюбие Дикса, но стремление к ней сейчас он почувствовал особенно остро.

Он осторожно обнял ее и легонько привлек к себе.

— Я так обрадовался, когда вы позвонили, и подумал, что хоть на несколько часов вы вырвете меня из кошмара заседаний и официальщины…

Несколько секунд она сидела совершенно неподвижно, потом обернулась к нему и посмотрела прямо в глаза.

— Порвите, Вольф, с этими людьми! Разве вы не видите, куда все идет? Человек не может остаться незапятнанным, особенно занимая ваш пост.

— Легко давать советы, — сухо сказал он, — труднее исполнять.

— Почему? Вы честный человек, видите все… Нужно сделать всего один шаг… Если бы все честные люди Германии были чуточку смелее…

— Получилась бы отличная кровавая баня, а потом установилась бы еще более глубокая тишина!

Он сказал это и тотчас опомнился. Никогда еще он не поверял столь откровенно свои мысли и не заходил так далеко в своем доверии к ней. Лишь на один момент он увлекся красивой, сладостной мечтой — не думая ни о чем, последовать ее совету, но тут же изгнал из сердца эту опасную, расслабляющую волю мысль. Мог ли он с уверенностью почувствовать в Марте опору, могла ли она обещать ему помощь и поддержку своей могущественной родины?

Он взял ее лицо в ладони и нежно поцеловал.

— Все, о чем вы говорили, Марта, прекрасно, но будем реально смотреть на вещи… Считайте, что в тот момент, когда вы говорили, меня не существовало.

Она молчала.

— Другое дело, если бы человек мог рассчитывать на кого-то, воспользоваться поддержкой и участием…

— А Димитров на что рассчитывал? — прервала она его вдруг, резко отстраняясь.

И в тот же миг он понял, что Марта, собственно, не могла предложить ему ничего надежного, что просто она витала в облаках, находясь под впечатлением Димитрова, процесса. Он посмотрел на нее, внезапно охваченный чувством разочарования. Легкая дрожь охватила ее.

— Вам холодно?

— Немножко… Давайте пройдемся.

Они вышли из машины и зашагали по берегу озера — одного из многочисленных озер в окрестностях Берлина. Смеркалось, все тонуло в серо-синей мгле. У самого берега смутно поблескивала тонкая кромка льда, а дальше, простирались черные, неподвижные воды. На противоположной стороне едва виднелась бледно-зеленая полоска соснового леса, далекого и бесплотного, — казалось, в любую минуту она может растаять в надвигающихся сумерках. Было совсем тихо, пусто и дико, но если присмотреться внимательнее, в идеально поставленных оградах, в разбитых на равные квадраты группах деревьев, в крошечных пристанях на просмоленных сваях можно было заметить невидимое, умное присутствие людей, их немалый труд, приложенный умело и старательно к этим, пока еще малообжитым местам.

Дикс окинул все это взглядом, вдохнул знакомый до боли запах воды и мокрых сосновых веток и вдруг ощутил себя частью этой суровой, мрачной природы, и низкого неба, и молчаливых, неподвижных лесов. Неприметно для себя он стал рассказывать о своем детстве, о родных краях, о своей стране, без которой не мог представить свою дальнейшую жизнь. Говорил с упоением, и ему казалось, что он искренен и верит в каждое свое слово. Наверное, и Марта так же воспринимала эту исповедь, потому что она неожиданно взяла его под руку и прижалась к нему.

Они шагали возле черной воды, а темнота быстро надвигалась. Мрак стремительно заливал все вокруг, оставляя их совсем наедине. Должно быть, поэтому Марта все теснее прижималась к нему, и он чувствовал сквозь пальто каждое движение ее грациозной, стройной фигуры. Они шли не разбирая дороги, забыв о недавнем разговоре, приобщенные к таинственной тишине, покоренные темнотою. Иногда они останавливались и целовались горячо, страстно, но беспокойно, словно не смели до конца отдаться своим чувствам, Дикс понял, что несмотря ни на что Марта продолжает его любить и, возможно, поэтому мечтает видеть его смелым, честным, неустрашимым, но, наверное, она приняла бы и таким, каким он раскрылся ей в этот вечер, — с обычными человеческими слабостями и недостатками. На мгновение перед ним встал вопрос, как поступила бы она, если бы узнала всю правду о его делах и смогла проникнуть в глубины его души? Он испытал тягостное чувство неудовлетворения и поспешил прогнать эту мысль. Вдруг Марта остановилась и с тихим грудным смехом воскликнула:

— Мы сошли с ума… Ты опоздаешь! Сколько времени?

Он привлек ее к себе и осыпал лицо поцелуями.

— Ничего, это не имеет значения… Никакого значения.

Он почувствовал, как ей стало радостно от этих слов, и сам он ощутил трепет в сердце. И все же она первая овладела собой. Поняв, что нужно идти, Марта прижалась к его груди, посмотрела прямо в глаза и произнесла как-то необычно, властно и очень преданно:

— Я хочу, чтобы после приема мы были опять вместе… Совсем одни. Долго-долго… всю ночь… А ты?

— И я! — ответил он.

По пути в Берлин она сидела рядом с ним, свернувшись в клубочек, положив голову ему на плечо, притихшая и странно сосредоточенная. Время от времени Дикс оборачивался к ней и улыбался. Тогда Марта закрывала глаза и чуть подавалась лицом к нему, словно мысленно целовала.

Они расстались перед посольством, и Дикс пообещал прийти на прием сразу, как только освободится. Потом он вздохнул и отправился к Государственной опере.

20.

И вот опера давно уже окончилась, встреча в ложе премьер-министра — тоже, а он все продолжал сидеть в своем кабинете в расстегнутом пальто, не сняв шарфа.

Он пил — бутылка коньяка стояла перед ним, много курил — в комнате плавали клубы синего дыма. Сейчас он не делал ничего, просто сидел, вскинув брови и уставившись взглядом в полутемный угол… Если бы Толстяк ограничился высокопарными поучениями о музыке Вагнера и ее влиянии на германский дух! Дикс зло усмехнулся, вспомнив потуги Геринга выражаться афористично и остроумно, нелепо подражая Геббельсу.

В сущности, их деловой разговор перемежался суждениями об опере и исполнителях. Все произошло в первом антракте, хотя еще во время увертюры Геринг наклонился к нему и прошептал сердитым голосом:

— Телеграмма, которой вы крайне легкомысленно позволили выскользнуть из тюрьмы, спутала все наши планы!

Позже, когда закончилось первое действие и они прошли в фойе, Геринг