Обледенелый мост - Любен Станев

высылку болгар, также возросли, а в Германии комитет Галлахера активизировал свою деятельность, засыпая правительственные учреждения всевозможными посланиями — просьбами, требованиями, предложениями.

Сообщения об этом с неумолимой быстротой и полной неотвратимостью доходили до Дикса. Он узнал о телеграмме в тот же день, а утром следующего должен был проглотить две горьких пилюли.

Прежде всего, его помощник Хеббе в своем обычном служебном докладе с нескрываемым злорадством намекнул о крупном провале и извлек из папки номер цюрихской газеты, в которой телеграмма и редакционная заметка были педантично обведены красным карандашом. В последнее время Дикс получал все более убедительные доказательства того, как глубоко его ненавидел Хеббе. Дикс знал, что повод для этого недавно дал он сам. Привезя из Лейпцига копию переписки Димитрова, Дикс в числе прочих бумаг показал Хеббе и телеграмму, адресованную Мушанову, и попросил своего помощника высказать о ней мнение. Видимо заинтригованный, Хеббе вытянул длинную шею и, немного подумав, сказал:

— Очень странное прошение, господин директор… Но от этого человека, разумеется, можно всего ожидать.

— Верно, вам его лучше знать! — заметил с иронией Дикс. — Не благодаря ли ему на процессе вам пришлось узнать, почем фунт лиха?!

Хеббе обиженно вскинул брови… В ноябре ему поручили сделать в Лейпцигском суде большой политический доклад, к которому он готовился дней двадцать. Когда работа была закончена, его бледные, стоящие торчком уши стали еще прозрачнее. Насколько Дикс был осведомлен тогда и как впоследствии убедился из протоколов, успех Хеббе был более чем скромным — Димитров без каких-либо затруднений опроверг его туманные и несостоятельные аргументы.

— Я имел возможность ознакомиться с вашим докладом, — пояснил Дикс. — Должен сказать, что я им далеко не очарован. Таким оружием мы фактически только облегчаем положение Димитрова.

Бесформенные розовые пятна появились на худосочном лице Хеббе, он несколько раз открыл рот, словно ему не хватало воздуха…

В конце того же дня Хеббе снова оказался в его кабинете. С улицы доносился барабанный бой, слышались отрывистые выкрики поющих и марширующих людей. Дикс и Хеббе подошли к окну. Прямо перед зданием четким строем, со знаменами и нацистскими эмблемами, проходила колонна молодых эсэсовцев. Люди на тротуаре останавливались и подымали руки в гитлеровском приветствии. Но двое мужчин в макинтошах и с трубками в зубах — по-видимому, иностранцы — не сочли нужным вынуть руки из карманов. Руководитель колонны подошел к ним, сказал что-то, указывая на людей вокруг. Мужчины покачали головами. Тогда эсэсовец дал знак своим, и дюжина здоровенных парней направилась к упорствующим иностранцам. Прежде всего они вытащили их руки из карманов, потом принялись спокойно, методично бить людей в макинтошах.

— Молодчаги! — воскликнул Хеббе.

Дикс отвернулся и подошел к бюро.

— Не вижу, что мы выигрываем от этого! — заметил он.

Когда через минуту он бросил взгляд на своего помощника, то увидел в его глубоких темно-голубых глазах такую бездонную ненависть, что невольно содрогнулся. Точно такое же выражение было у Хеббе и десять месяцев назад, в день, когда Геринг объявил о назначении Дикса. По нескрываемой зависти, которую он прочел тогда во взгляде Хеббе, и по тому, как тот не смог скрыть смертельной обиды, Дикс понял, что Геринг, верный своему пресловутому садизму, очевидно, не счел необходимым известить своих партийных сотрудников о смелом решении…

И вот сейчас Хеббе стоял перед бюро, чинно составив ноги, а в его протянутой руке была газета, и Дикс подумал, что если бы злорадство можно было измерить какими-либо музыкальными звуками, то его кабинет моментально наполнился бы оглушительной музыкой.

Вторую пилюлю преподнес Геббельс. Он позвонил по телефону и спросил учтиво, но холодно, какие высшие государственные соображения побудили задержать отправку телеграммы, в которой не содержалось ничего обидного и опасного для рейха. Спросил он также, что, по мнению Дикса, является более неприятным и невыгодным — отправить подобную телеграмму по месту ее назначения или опубликовать в швейцарской газете с соответствующими комментариями. Дикс начал было невнятно говорить о данных ему указаниях проверять корреспонденцию Димитрова и несколько неуместно поспешил уверить министра пропаганды в том, что сам недоумевает, как телеграмма могла выйти за стены тюрьмы и кто мог составить к ней сопроводительный текст. Геббельс слушал молча, потом заметил:

— Не знаю, но полагаю, это в вашей компетенции. Хочу, однако, предупредить, что дело, возможно, не кончится только телеграммой. Вероятно, вскоре в печати появятся и сами интервью, если и на этот раз вы не окажетесь достаточно твердым и предусмотрительным.

На этом разговор завершился, и хотя Дикс знал, в чей огород Геббельс кидает камни, его тревога и растерянность возросли. Он ждал очередного звонка — от Геринга — и был готов выслушать куда более тяжкие и оскорбительные обвинения. Но Толстяк молчал. Прошел день, два — от Геринга ни звука. Тогда Дикс взял себя в руки и решил последовать совету Геббельса. Прежде всего он связался с Лейпцигом и распорядился усилить тюремный режим Димитрова. Потом отдал приказ Хеббе вызвать тех двух корреспондентов и предложить им представить для предварительного просмотра заметки о встрече с Димитровым в тюрьме.

На другой день Хеббе докладывал, что английский журналист отказался предъявить свои записи и угрожал, что будет жаловаться. В тот же день встревоженный Нейрат уведомил Дикса по телефону, что английский атташе по печати вместе с американцем Галлахером заявили протест по поводу вмешательства гестапо в нормальную работу их корреспондентов. Так как поездка журналистов в Лейпциг была задумана и организована Нейратом, он считал себя обязанным довести до конца эту акцию и просил Дикса о содействии. Пользуясь случаем, барон повторил свою прежнюю просьбу ходатайствовать перед Герингом о скорейшем решении вопроса об участи болгар. Дикс пообещал сделать все возможное и, лишь положив трубку, сообразил, что их разговор подслушивали, как, впрочем, подслушивали и все другие разговоры, которые министры старого режима вели по своим служебным телефонам.

Прошел еще день, и лишь тогда позвонил Геринг. Он был в хорошем настроении, весело рассказал, как провел время на охоте, а под конец разговора предложил выслать Галлахера из Германии как иностранца, злоупотребившего гостеприимством рейха. Успокоенный неожиданной благосклонностью Геринга, Дикс обещал немедленно решить этот вопрос, но не нашел в себе смелости обеспокоить шефа просьбой Нейрата. Вместо этого он приказал берлинскому полицай-президенту издать распоряжение о том, что американский гражданин Лео Галлахер должен покинуть Германию в двадцать четыре часа как «персона нон грата».

На другой день в два часа Диксу позвонила Марта и попросила немедленно встретиться с нею. Вечером в американском посольстве должен был состояться прием, на который был приглашен и Дикс. Он спросил Марту, нельзя ли встретиться и поговорить на приеме,