Обледенелый мост - Любен Станев

прежде всего на себя, потому что должен был предвидеть нечто подобное, раз его пригласили в директорский кабинет!.. Ему захотелось уйти, наотрез отказаться от каких бы то ни было интервью, но, подумав, он отбросил эту мысль. Поступи он так, журналисты получили бы возможность писать бог знает что и публиковать снимок с любыми отвратительными комментариями. А что же тут удивительного? Директор, несомненно, проинформировал бы их о вчерашней встрече его, Димитрова, с Таневым и Поповым в нужном для себя свете. Нет, от разговора все же не следует отказываться. За недогадливость и непредусмотрительность он поплатился, ошибка сделана, так необходимо ее исправить и, по возможности, извлечь при этом какую-нибудь пользу!

Не особенно дружелюбно посмотрев на журналистов и подчеркнув, что не в восторге от подобного способа знакомства, Димитров заявил, что тем не менее готов ответить на их вопросы.

Крайне довольный таким оборотом дела, директор с явным облегчением вздохнул и, распорядившись, чтобы принесли бумагу и карандаши, предложил сигареты. Из гостей старшим по возрасту был человек в клетчатом пиджаке. Он попросил разрешения представить себя и своего коллегу. Выяснилось, что он корреспондент агентства Рейтер, а «его товарищ», граф Шафалитский, — представитель крупной датской ежедневной газеты. Целью их посещения было узнать, как содержат Димитрова в тюрьме, не нуждается ли он в чем-нибудь.

— Если желаете, мы можем попросить господ оставить нас одних, — предложил англичанин, указывая не очень учтивым жестом на немцев.

Димитров задумался, потом отрицательно покачал головой.

— В этом нет необходимости. Наоборот, даже лучше, если будем говорить в их присутствии.

И интервью началось. Уже после первых вопросов Димитров понял, что граф, обладая шикарным кожаным блокнотом, не имел почти никакого журналистического опыта, — возможно, он просто был личным другом какого-нибудь берлинского сановника и таким образом попал сюда. Несомненную профессиональную хватку проявил англичанин, но Димитров пока еще не уловил, какую задачу поставили перед ним и куда он пытается повернуть разговор. Расспросив о некоторых бытовых подробностях, корреспондент агентства Рейтер закурил трубку и поинтересовался, какого мнения Димитров о германском правосудии.

Димитров внимательно его выслушал.

— Прежде чем ответить на этот вопрос, я желал бы заявить следующее! — сказал он. — Я — пленный, которому премьер-министр Пруссии публично угрожает смертью. И поскольку не имею возможности проверить, как будут переданы мои мысли, я не склонен вести политическую дискуссию. Но так как вы потрудились прийти сюда, воспользуюсь случаем, чтобы в вашем присутствии еще раз выразить протест против условий, в которых нас содержат, а главным образом против того, что нас все еще продолжают держать здесь, несмотря на то, что вынесен оправдательный приговор.

Немцы задвигались и зашумели. Заместитель директора тюрьмы приблизил ухо к шефу, а тот с мученической миной закрыл глаза.

Димитров выждал немного и продолжал:

— Для меня совершенно ясно, господа, что глубочайшее желание и тайное намерение нацистского руководства — ликвидировать меня прежде всего морально, а затем, разумеется, и физически. С этой целью делается все, что могло бы мучить меня, сломить мой дух и волю. И хотя все мы трое оправданы компетентным германским судом, нас все еще не желают поместить в одну камеру. Впрочем, вчера мы действительно провели некоторое время в одной камере, и только сейчас я понял, в чем тут дело… — Он бросил строгий, полный возмущения взгляд на директора. Тот быстро потупил взор. — Кроме того, я почти убежден, что мои письма разным официальным лицам и ведомствам не выходят за порог тюрьмы.

— Вы располагаете доказательствами? — прервал его заинтересованный этим сообщением английский корреспондент.

Димитров почувствовал, как возле бюро воцарилось гробовое молчание.

— Я сказал — почти уверен… Но господа здесь — они могли бы фактами опровергнуть мои подозрения.

Журналисты повернулись к директору.

Тот выглядел сейчас беспомощным и обескураженным.

— Всякая тюрьма подчиняется внутренним правилам, господа, — произнес он невнятно.

— Пусть мне ответят, — продолжал Димитров, не спуская глаз с английского журналиста, — отправлена ли, например, в Софию составленная мною три дня назад телеграмма, которую я адресовал премьер-министру Болгарии?

Англичанин с нескрываемым любопытством опять обернулся к немцам. Директор и его помощники переглянулись.

— Могу напомнить ее содержание, — сказал Димитров, все еще продолжая смотреть на английского корреспондента. Потом медленно, отчетливо повторил текст телеграммы, словно старался ее продиктовать.

Англичанин слушал с исключительным вниманием.

Ошарашенные, немцы не догадались его прервать. Лишь под конец директор, придав голосу внушительный тон, произнес:

— Эта телеграмма, как и письма, отправлена… в соответствующее место.

— Вы слышите, господа! — повысил голос Димитров. — Если вы дорожите истиной и уважаете свою профессию, вам не следует оставлять этот вопрос без последствий.

Наступило молчание. Потом послышался скрип модных лаковых ботинок графа Шафалитского.

— Полагаю, мы больше не смеем отнимать время у господ. — Он встал с кресла и одарил Димитрова стандартной улыбкой. — Благодарю за отзывчивость, господин Димитров. Можете быть уверены, что ваши слова появятся на страницах моей газеты без каких-либо искажений.

— Я был бы рад, но позвольте глубоко усомниться в этом.

Граф не сумел скрыть своей досады. Он бросил беглый взгляд в сторону Танева и Попова и вновь обратился к Димитрову:

— Мы ни слова не слышали от ваших соотечественников, господин Димитров… Впрочем, так было и на процессе, чему тут удивляться — партийная дисциплина исключает личное мнение.

От лучезарной улыбки не осталось и следа, на его удивленном лице неожиданно появилось мелочное, склочное выражение:

— Ошибаетесь, господин Шафалитский! — сказал спокойным голосом Димитров. — Могу вас уверить, что мои товарищи, если бы знали немецкий язык, могли порассказать о таких вещах и там, на процессе, и здесь, на нашей милой встрече, что вы, пожалуй, оказались бы в крайне затруднительном положении, пожелай вы опубликовать их речи, хотя у вас, конечно, не существует никакой партийной дисциплины!

— Оставьте споры, граф, вы проиграете! — скривил в усмешке губы английский корреспондент. — Не забывайте, что на суде многим досталось от острого языка господина Димитрова.

Шафалитский почувствовал себя уязвленным и пожал плечами.

— В таком случае господин не должен удивляться, почему германские власти так относятся к нему, — сказал он. — Тон, который он имеет обыкновение брать…

— Тон определяет музыку, господин Шафалитский! — отпарировал, усмехаясь, Димитров.

Журналисты собрались уходить, но англичанин неожиданно прошептал что-то своему коллеге и обратился к директору тюрьмы:

— Прошу вас, господа, оставьте нас наедине с господином Димитровым. — Потом, повернув голову к Димитрову, добавил с еще более почтительной интонацией: — Я должен сообщить вам нечто важное, но для этого мы должны остаться одни.

Когда все покинули просторный кабинет, корреспондент агентства Рейтер вынул изо рта трубку и сказал:

— Господин Димитров, я лично уполномочен одним имперским министром сделать вам важное предложение. Германское правительство готово