Обледенелый мост - Любен Станев

телеграмма была хитростью вынесена из тюрьмы. Когда я услышала это, у меня чуть сердце не выскочило из груди. Мне захотелось закричать: «Знаете, кто вынес телеграмму? Мой отец! Сперва он показал ее своей дочери, а потом передал копию близким Димитрова, потому что так разумнее и безопаснее всего!».

Клуге отвернул от Ренаты голову и потихоньку освободил руку из ее ладоней. Недоразумение, смущение и страх переплелись в его душе и заставляли прятать взгляд от дочери… Разумеется, она поверила в его наивную ложь и считала, что он поступил так умно и благородно! А он и сам не понимал, как вечером в тот понедельник пришло ему в голову сочинить всю эту историю. Он сказал тогда ей, что долго думал, прежде чем решил передать телеграмму в канцелярию, но предварительно переписал текст и передал близким Димитрова, которые — как он знал — живут в гостинице «Зеленое дерево». Клуге казалось, что Рената должна остаться довольной, а с другой стороны, вся эта ложь не была слишком грубой. И, действительно, дочь с облегчением и радостью выслушала его слова, и это его успокоило.

И вот сейчас произошло самое страшное и самое неожиданное — телеграмма все-таки была передана из тюрьмы и опубликована в иностранной газете. Клуге не мог объяснить, как это случилось, и начал испытывать легкую дрожь, стоило вспомнить разговор с дежурным офицером, его зловещий, тихий голос и, особенно, туманный намек насчет гестапо. Сейчас ему стала ясна причина скрытой ярости лейтенанта и то, в чем он подозревал Клуге. Ноги старика подкосились. Если Рената знала эту новость, в тюрьме, наверняка, знали то же и уже подумали о нем. И поскольку доказательствами, чтобы уличить его, они не располагали, то, конечно, учинят допрос и будут следить, а может, в довершение всего отправят в лагерь. Если все обойдется увольнением, нужно будет только благодарить бога!

— Но ты не радуешься, отец, что с тобой? — донесся до Клуге грустный голос Ренаты. Старик поднял голову.

— Радуюсь, Рената, отчего бы не радоваться? — произнес он неуверенно и попытался через силу улыбнуться.

Она задумалась, по привычке склонив голову набок.

— Не нужно расстраиваться, что ты сделал так мало для него… Конечно, он заслуживает большего, но и то, что сделано, никак не назовешь пустяком.

Клуге в смущении смотрел на нее. Ему стало предельно ясно, что думала дочь о нем и какими незаслуженными похвалами награждала. Он вдруг почувствовал такой стыд, что был готов провалиться сквозь землю. Какая кристально невинная душа обитала в этом хилом, полумертвом теле! Какой ангел жил рядом с ним, как же он не подозревал об этом!.. О, если бы Рената могла представить себе тот ужас, от которого леденела кровь в его жилах, если бы всего на миг могла допустить, что он обманул ее и не имеет никакого отношения к тому, что телеграмма проскользнула сквозь стены тюрьмы!.. Клуге собрался было сказать ей обо всем, но, встретив взгляд больших лучистых глаз, озаренных необыкновенным светом, тотчас отказался от своего намерения. И в самом деле, так поступать не следовало — это выглядело бы святотатством, поступком более низким, чем любая ложь, которая несла ей радость…

Во время ужина они почти не разговаривали. Клуге заметил, что теперь Рената стала особенно задумчивой, углубленной в свои мысли, и им ненадолго овладело сомнение — а не выдал ли он невольно себя или, может, дочь поняла его мнимый героизм. Перед сном Рената не стала ни читать, ни слушать радио, попросила погасить свет. Клуге еще больше удивился и обеспокоился. Такого с ней почти не случалось. Еще более странным казалось то, что происходило это именно сегодня, в такой радостный для нее день. Он снова испугался, что, возможно, как-то проговорился и разочаровал ее. И вдруг, когда он думал, что она уже уснула, почувствовал, как ее рука ищет его руку.

— Ты спишь, отец? — спросила она удивительно бодрым голосом. — Хочу тебе признаться в том, что уже давно меня мучает.

— Я слушаю тебя, Рената! — пожал ободрительно Клуге ее тонкие пальцы.

— Я виновата перед тобой, отец… Много раз, особенно с тех пор как ты был приставлен к Димитрову, я спрашивала себя, можно ли назвать твою работу достойной… Не хочу от тебя скрывать, но я чаще всего отвечала отрицательно, и не понимала, как можно заниматься таким делом…

— Ты же знаешь, Рената, что поступил я туда ради тебя, — прервал он ее с горечью.

— Да, знаю, потому и говорю, что виновата… Я не имею права сердиться на тебя, и все же, когда представляла себе, как каждый день ты запираешь заключенных в их камерах и оставляешь их наедине самих с собой, а сам отправляешься в город, мне становилось тяжело и как-то… темнело в глазах. Я не знала, был ли ты достаточно добр с ними, не оскорблял ли каким грубым словом, отвечал ли на их вопросы… Вот обо всем этом я и думала тогда, милый папа… Прости меня!

Он почувствовал, как сжалось горло, а в глазах защипало. Он не нашелся, что сказать Ренате, да та словно и не ждала ответа. Часто дыша, она приподнялась к нему еще ближе, крепко вцепилась в руку и приложила ее к своей щеке.

— Теперь знаю, что мои страхи были напрасными, — я поняла это сегодня, когда слушала радио… И потому так счастлива! Это лучший день в моей жизни, а ты — лучший из отцов, я так люблю тебя и прошу простить, что могла думать такие ужасные вещи…

— Я не сержусь… Спи!.. Не думай об этом! — сказал он сдавленным голосом.

Рената притихла, и вскоре до слуха Клуге донеслось ее равномерное, спокойное дыхание. Тогда Клуге повернулся на спину и уставился в темноту сухими, широко открытыми глазами. Он знал, что его ждут трудные, полные неизвестности дни, но думать о них ему не хотелось — это было бы грешно в такую чудную, поистине святую ночь.

19.

Телеграмма действительно была опубликована в известной швейцарской газете, и лишь несколько человек знали, как она туда попала.

Резонанс был необычайно сильным.

Болгарское правительство оказалось под серьезным нажимом со стороны левой прессы и широких народных масс, и, несмотря на то, что прошение Димитрова официально не было получено в Софии, правительство вынуждено было дать ответ. Мощные демонстрации всколыхнули крупнейшие города Европы. Людские реки текли к немецким посольствам, где собравшиеся часами скандировали призывы, выражая протест против действий германских властей по отношению к Димитрову и его соотечественникам. Предпринимаемые по дипломатическим каналам усилия, направленные на