Обледенелый мост - Любен Станев

Дикс вздрогнул и почувствовал, что ноги у него становятся ватными… Он уже догадался, к чему клонит Геринг. Услышав о тайном решении, он понял, зачем его вызвал шеф. Дикс моментально представил себе, как Геринг, вернув себе расположение фюрера, в тот же момент склонил его дать согласие окончательно расправиться с ненавистным противником. И не только вырвал согласие, но и заручился целым ворохом пламенных уверений в полной поддержке и готовности удовлетворять все его желания. Обычно после временного охлаждения щедрость и любвеобильность Гитлера становились безграничными.

Дикс подумал, что, возможно, отблески этой щедрости коснутся и его, тем более что в критические дни он сохранил верность Герингу. От робкой и обманчивой радости потеплело в груди. В тот же миг он ясно отдал себе отчет, что никогда еще за всю десятимесячную службу гитлеровцам те не требовали от него столь ответственного, опасного и решительного шага. Неожиданно припомнились отрывки из разговора с Галлахером и Доддом, наивно-восторженные отзывы Марты о Димитрове, и это еще более усугубило состояние неуверенности.

Дикс заметил, что Геринг внимательно наблюдает за ним, ожидая ответа. Он молча поднялся, щелкнул каблуками и утвердительно кивнул головой. Было во всем этом что-то комическое и неуместное. Тон разговора и полная откровенность между ними как бы исключали строгое и беспрекословное подчинение. Но Дикс не случайно сделал этот жест. Ему хотелось подчеркнуть, что он на службе и принимает приказ, с которым, возможно, внутренне и не был вполне согласен.

Уловив это, Геринг нахмурился.

— Чтобы быть совершенно откровенным, добавлю, что ваши профессиональные качества и подготовка послужили не единственной причиной того, что выбор пал на вас. Может, не время заниматься этим, но все же вы должны знать! Существует серьезная оппозиция против выдвижения вас на этот пост, против моего заступничества… словом, вы понимаете, что я хочу сказать. До фюрера также дошли некоторые возражения и протесты. Не считая их основательными, все же не следует забывать о них. Тем более, что вы, действительно, стояли в стороне и от процесса и от прочих важных акций нашей партии. Дело идет к тому, что пора, так сказать, выкупаться с друзьями в одной воде, Дикс, и для вас этот час пробил!

Дикс чуть заметно прикусил губу, горечь досады жгла его. Ему пришло на ум, что и в самом деле хорошо бы окунуться в холодную воду, но он смолчал, потом поднял голову и тихо, но твердо сказал Герингу:

— Понимаю вас, господин премьер-министр! Можете быть совершенно спокойны.

Изложив несколько вариантов возможных действий, Геринг подошел вплотную к Диксу и посмотрел на него с нескрываемым удовлетворением.

— Принимайтесь за работу, Вольф! Проявите присущую вам зрелость, ум и находчивость. Могу вас заверить, что партия и народ щедро вас отблагодарят.

Обезоруженный этими словами, взглядом и тем, что шеф почти никогда не обращался к нему по имени, Дикс лишь кивнул головой в ответ. Через несколько секунд, направляясь к двери, он уже испытывал странное чувство, словно до этой минуты он не был директором гестапо, а стал им лишь сейчас, и что несмотря на это теперь он уже никогда не сможет позволить себе произнести так вольно и независимо те слова, какие десять месяцев назад бросил Герингу и его соратникам по партии.

13.

Клуге и сам не понял, как согласился отправить телеграмму Димитрова. С его уст вот-вот готово было сорваться признание, что все письма задерживаются дежурным офицером и исчезают в коричневой папке. Наберись Клуге смелости сообщить это, он сразу освободился бы от гнетущего чувства постыдной полулжи, которое вот уже целую неделю не давало ему покоя. Но он не находил в себе силы открыть правду. В то же время у него не было никакого основания отказать Димитрову, особенно после того как он услышал, какое большое значение тот придавал телеграмме. Все смешалось в голове старика, а тут еще пфенниги, которые болгарин отсчитал в его ладонь, спрашивая, хватит ли денег на отправку. Одним словом, Клуге не запомнил, кому была адресована телеграмма и каково ее содержание. Вечером, собравшись идти домой и обрадовавшись отсутствию дежурного офицера (была суббота, и Вальтер улизнул со службы несколько раньше положенного), Клуге мельком заглянул в телеграмму, написанную четким почерком на правильном немецком языке. Обращение его успокоило — телеграмма была на имя какого-то болгарского министра и в Германии ни к кому не имела никакого касательства. Но, прочитав о восстании и приговорах, старик снова встревожился. «Возьму-ка я с собой эту штуку, а в понедельник отдам ее лейтенанту!» — решил про себя Клуге и со страхом вынес из тюрьмы запрещенную бумагу.

На следующий день было воскресенье, и Клуге отправился в церковь. Погода стояла скверная, и Рената осталась дома, занялась разными мелкими домашними делами. Девушка очень любила шить и гладить (старик приспособил для нее специальную доску, которую клал поперек коляски, чтобы Ренате было удобно заниматься любимым делом), и потому она в первую очередь заштопала и отутюжила одежду отца.

Вернувшись к обеду домой, освеженный зимним холодом и несколько успокоенный службой в церкви, Клуге увидел, что дочь с любопытством рассматривает телеграмму. Наверное, когда она чистила и зашивала его куртку, листок выпал из кармана.

Заметив отца, Рената подняла голову. В ее огромных чистых глазах светился живой интерес, и еще в них можно было прочесть легкое смущение, которое ей никак не удавалось скрыть в озерной глубине взгляда.

— Ты не сердишься, папа, что я прочла письмо? Я бы никогда так не поступила, если бы не этот странный почерк. Ты, видно, забыл передать его в канцелярию, чтобы там поставили печать и отправили как положено, да?

Клуге посмотрел на нее с легким замешательством. Он давно заметил, что дочь со всеми подробностями запоминала правила тюремного распорядка и требования служебных инструкций, о которых он порой ей рассказывал. У девушки было живое воображение. При этом она воспринимала любое правило, как железный закон, который ни в коем случае не следует нарушать. Вот почему она была встревожена оплошностью отца. Подбросив брикет в плиту, Клуге подсел к дочери:

— Не совсем так, Рената. Во-первых, это не письмо, а телеграмма. И, во-вторых, не забыл я, а просто оставил у себя, потому что… потому, что тот заключенный, болгарин, про которого я тебе рассказывал, попросил отправить ее по почте…

Сказав это, он в тот же миг пожалел о своих словах. Рената посмотрела на бумагу, потом подняла глаза на отца. Между ее