Синдром отмены - Виктория Сталь

Ради этого он выжил в яме. Ради этого он вернулся. Ради этого он стоял сейчас перед зеркалом и смотрел на своё изуродованное лицо, и не отводил взгляд.

_____

— Слушай... — раздался голос за спиной.

Дверь открылась. Мика стоял на пороге с полотенцем в руках. Замер. Увидел Германа, стоящего перед зеркалом. Увидел его лицо, открытое, незащищённое. Увидел его глаза, тёмные, но уже не пустые.

— Ой. Прости. Я постучусь в следующий раз. Честно.

Герман медленно повернулся. Посмотрел на Мику. В его глазах, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на стыд. Не привычная звериная настороженность. Не холодное безразличие. Стыд.

— Ничего, — сказал он. — Я уже закончил.

Мика не уходил. Стоял в дверях, прижимая к груди полотенце. Смотрел на Германа. Потом сказал:

— Слушай... я, конечно, не эксперт по лицам. Но я видел много рож в своей жизни. И могу сказать: ну и рожа у тебя, конечно.

Герман молчал. Стыд в его глазах сменился чем-то другим, может быть, ожиданием. Может быть, готовностью к удару.

— Но знаешь что? — продолжил Мика. — Девушка твоя наверняка не за мордашку тебя любит. Она, судя по всему, вообще странная. Раз за тобой пошла. Раз ждала. Раз хранит твою записку под половицей. Она тебя не за лицо любит. Она тебя за... ну, за всё остальное. За то, что ты за ней вернулся. За то, что ты дерёшься. За то, что ты не сдаёшься. За то, что ты это ты.

Он помолчал. Поправил очки.

— И вообще. Шрамы, это не уродство. Шрамы, это история. У тебя их много. Значит, у тебя длинная история. И она ещё не закончена.

Герман долго смотрел на него. Потом сказал:

— Ты всегда такой разговорчивый?

Мика расплылся в улыбке. Широкой. Открытой. Той самой, которой он встретил Германа в первый вечер.

— О! Он заговорил! Кирьян, иди сюда, он заговорил! Он спросил, всегда ли я разговорчивый! Это почти комплимент!

С кухни донёсся голос Кирьяна, он, оказывается, уже вернулся:

— Я слышал. Не ори. И не лезь к нему, он только успокоился после ломки.

— Я не лезу! Я поддерживаю! Это называется эмоциональная поддержка!

— Это называется «ты мешаешь человеку принять душ».

Мика фыркнул. Бросил полотенце на крючок и вышел, бормоча что-то про то, что в этом доме никто не ценит его таланты, ни хакерские, ни психологические.

Герман остался один. Он снова повернулся к зеркалу. Посмотрел на себя. На шрамы. На перекошенную челюсть. На пустые дёсны.

Но теперь он видел не уродство. Он видел историю. Длинную историю, которая ещё не закончена.

_____

Когда Герман вышел из ванной, Кирьян уже сидел за кухонным столом. Перед ним был разложен план особняка Романовых, распечатка с пометками Мики. Красные крестики обозначали посты охраны. Синие стрелки, маршруты патрулей. Жёлтым был выделен восточный коридор, тот, что вёл к спальне Эли.

— Садись, — сказал Кирьян.

Герман сел. Кирьян развернул план так, чтобы обоим было видно.

— Давай пройдёмся ещё раз. У нас есть пятнадцать минут. Мика отключает сигнализацию и камеры. Я снимаю охрану у ворот и жду в машине. Ты идёшь через сад, забираешься по решётке, заходишь в окно.

— Я помню.

— Помнить мало. Нужно знать каждый шаг. Каждый поворот. Каждую дверь. Если что-то пойдёт не так, ты должен действовать автоматически. У тебя не будет времени думать.

Кирьян ткнул пальцем в план.

— Вот здесь пост охраны у чёрного хода. Если они поднимут тревогу, у тебя будет три минуты, чтобы вытащить Элю и уйти через сад. Не через ворота, через сад. Через ограду. Я буду ждать с той стороны.

— А если не успею?

— Тогда я иду внутрь. И мы устраиваем бойню. Но это крайний вариант. Мы не хотим бойни. Мы хотим, чтобы всё прошло тихо.

— Александр будет там?

— По расписанию нет. У него деловая встреча в «Астории». Но расписание может измениться. Если он вернётся раньше...

— Я надеюсь, он вернётся раньше.

Кирьян посмотрел на Германа. В его глазах была всё та же тьма, спокойная, холодная, терпеливая.

— Ты понимаешь, что если ты убьёшь его во время операции, мы потеряем время? Нам нужно вытащить Элю. Это главное. Месть потом.

— Я понимаю. Но если он встанет между мной и ею, я убью его. Быстро или медленно, зависит от того, сколько у меня будет времени.

Кирьян кивнул. Он не спорил. Он знал: это не угроза. Это констатация факта.

— Ладно. Тогда идём дальше. Вот здесь лестница на второй этаж. Охрана сменяется в три ночи. У тебя есть окно в пятнадцать минут. Если не успеешь, придётся ждать ещё сутки. А у нас нет суток. Сегодня пик ломки, завтра ты будешь выжат. Послезавтра может быть поздно для Эли.

— Я успею.

— Я знаю, — Кирьян свернул план. — Но я должен был убедиться, что ты знаешь.

Он встал из-за стола. Подошёл к окну. Помолчал.

— Мы вытаскивали людей раньше. Мика и я. Это всегда риск. Но с тобой особый случай.

— Почему?

— Потому что раньше мы вытаскивали незнакомых. Информаторов. Должников. Людей, за которых платили. А Эля другое. Она твоя. И если с ней что-то случится...

— Не случится.

— Я знаю. Но я должен был сказать.

Кирьян повернулся. Посмотрел на Германа.

— Я рад, что ты здесь, брат. Рад, что мы снова вместе. Как тогда, в яме. Только теперь у нас есть цель.

— У нас всегда была цель. Просто тогда мы её не знали.

Кирьян усмехнулся.

— Может, и так.

_____

Вечером, когда солнце село и квартира снова погрузилась в полумрак, Мика сидел в углу кухни, обложившись проводами и каким-то оборудованием. Он проверял рации, глушилки, переносной роутер, всё, что должно было работать во время операции.

Герман сидел за столом и молча смотрел на его возню. Кирьян курил у окна.

— Знаешь, — сказал Мика, не отрываясь от проводов, — я вот тут подумал. Мы все тут такие серьёзные. План. Особняк. Ломка. Пик. Смертельная опасность. А никто даже не спросил, как я себя чувствую.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Герман.

Мика поднял голову. Удивлённо моргнул.

— О. Ты спросил. Это неожиданно, — он поправил очки. — Ну, если