Синдром отмены - Виктория Сталь

честно, я чувствую себя так, будто меня сейчас стошнит. Но это нормально. Меня всегда тошнит перед операциями. Однажды меня стошнило прямо на клавиатуру. Кирьян тогда сказал, что я идиот.

— Ты и есть идиот, — донёсся голос Кирьяна от окна. — Но полезный идиот.

— Вот! Полезный! Слышал? — Мика ткнул отвёрткой в сторону Кирьяна.

Он вернулся к проводам. Помолчал. Потом заговорил снова, тише, без обычной дурашливости:

— Я, знаешь, никогда не думал, что буду вот так сидеть. В цоколе. С бывшим цербером и бывшим солдатом. И готовиться штурмовать особняк самого Романова. Я вообще-то думал, что буду взламывать банки. Тихо. Безопасно. Из кофейни. С латте и круассаном.

— Почему не ушёл тогда? — спросил Герман.

Мика пожал плечами.

— Потому что Кирьян меня вытащил. Из того бара. От той охраны. Он мог пройти мимо. Все проходили мимо. А он нет. И я подумал: если такой человек, как он, не прошёл мимо, значит, я тоже не должен. Понимаешь?

Герман кивнул.

— И ещё, — Мика наконец отложил провода и посмотрел на Германа. — Я никогда не видел, чтобы кто-то так дрался за другого человека. Как ты за неё. Ты три месяца в яме. Ты ломался. У тебя швы. И ты всё равно идёшь. Это вдохновляет, что ли.

— Я не герой, — сказал Герман.

— Я знаю. Герои, это скучно. Ты не герой. Ты просто человек, который любит. И этого достаточно.

В комнате повисла тишина. Кирьян затушил сигарету. Мика снова взялся за провода. А Герман сидел и думал о том, что сказал Мика.

Просто человек, который любит.

Он всё ещё не до конца понимал это слово. Но оно больше не казалось чужим. Оно было тёплым. Как пальцы Эли на его лице.

_____

Ночь наступила быстро. Четвёртая ночь. Пик ломки.

Мика собрал оборудование. Кирьян проверил оружие. Герман сидел на диване, привалившись спиной к стене, и ждал. Он знал, что будет ад. Знал, что тело будет ломать, а разум рваться на части. Но он знал и другое: после пика спад. После ада свобода. После четвёртой ночи путь к Эле.

— Готов? — спросил Кирьян.

— Готов.

— Тогда начинаем.

Глава 5. Три месяца в аду

Три месяца назад. Особняк Романовых. Первая брачная ночь.

Свадьба закончилась в полночь.

Эля запомнила её фрагментами, как дурной сон, который нельзя остановить. Белое платье, купленное без неё, сшитое по чужим меркам, давило на рёбра. Фальшивый жемчуг в волосах, она потом узнает, что он настоящий, что он стоит больше, чем дом её дяди, царапал кожу головы. Запах лилий в церкви, приторный до тошноты, смешивался с запахом ладана. Гости, чужие лица, чужие улыбки, чужие руки, пожимающие её ледяные пальцы. И его лицо. Лицо Александра Романова, холёное, красивое, с улыбкой, от которой у неё леденели внутренности.

Она не плакала у алтаря. Не кричала. Не пыталась бежать, бежать было некуда. Дядя подписал бумаги. Сделка состоялась. Она была товаром, и товар перешёл к новому владельцу.

После церемонии ужин в банкетном зале. Хрусталь, серебро, фарфор. Гости ели, пили, смеялись. Они смотрели на неё, как на дорогую вещь, которую только что купили. Некоторые с любопытством. Некоторые с завистью. Один пожилой чиновник, кажется из мэрии, наклонился к Александру и сказал вполголоса: «Хороший экземпляр. Поздравляю». Александр улыбнулся и кивнул. Эля услышала. Её пальцы, сжимавшие ножку бокала, побелели.

Марта, старая горничная, служившая в доме Корсаковых тридцать лет, ловила её взгляд через зал. Она не улыбалась. Не подмигивала. Просто едва заметно кивнула, один раз, коротко. Этого хватило. Она не одна. Есть кто-то, кто знает. Кто-то, кто поможет.

Когда гости разошлись, Александр взял её за локоть. Его пальцы были холодными и твёрдыми, как сталь. Он не сжимал, просто держал. Но она чувствовала: в любой момент он может сжать. И будет больно.

— Пойдём, — сказал он.

Это был не приказ. Это было обещание.

Он вёл её через анфиладу комнат. Мимо портретов предков, мужчины в мундирах, женщины в жемчугах, все с одинаковыми надменными лицами. Мимо зеркал в золочёных рамах, она видела своё отражение и не узнавала себя. Бледная. Застывшая. Как фарфоровая кукла в белом платье. Мимо слуг, которые отводили глаза. Его шаги были размеренными, как метроном. Он никуда не спешил. Он ждал этого слишком долго, чтобы торопиться.

Спальня была огромной. Кровать под балдахином из тёмно-красного бархата, цвета запёкшейся крови. Белоснежное постельное бельё. Розовые лепестки на подушках, чья-то дурацкая идея создать «романтическую атмосферу». Окна выходили в сад. За стёклами шумели голые ветви, был конец осени, деревья стояли чёрными скелетами на фоне серого неба.

Он запер дверь. Медленно. Со вкусом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Потом задёрнул шторы, тяжёлые, бархатные, они упали с глухим шорохом, отрезав комнату от внешнего мира.

— Ты даже не представляешь, — сказал он, поворачиваясь к ней, — как я долго ждал.

Он снял пиджак. Бросил на кресло. Расстегнул запонки, золотые, с фамильным гербом Романовых: орёл, держащий в когтях змею. Положил их на туалетный столик. Каждое движение было выверенным, почти театральным. Он не просто готовился, он давал представление. Для неё. Для себя. Он наслаждался её страхом. Он пил его, как дорогое вино.

— Твой дядя продал тебя, — продолжал он. Голос был спокойным, почти ленивым. — Знаешь за сколько? За долю в порту и место в совете директоров. Даже не за деньги. За влияние. Ты товар, Эльвира. Ходовой товар. И я заплатил за тебя сполна.

Он расстегнул ремень. Медленно вытянул его из петель. Сложил вдвое. Кожа хрустнула в его пальцах. Он не ударил, просто держал его, поигрывая.

— Твой цербер, — сказал он, и голос его стал ниже, интимнее, как у любовника, шепчущего на ухо, — тот самый пёс, на которого ты молилась, он мёртв. Я лично распорядился, чтобы его не убили сразу. Зачем убивать, если можно растянуть удовольствие? Три месяца, сказал я. Три месяца ада. Бои каждый день. «Пыль» в вену каждую ночь. Собаки. Ошейник с током. Я хотел, чтобы он подыхал медленно. Чтобы он знал, даже там, в яме, даже в бреду, что ты моя. И он ничего не может сделать.

Эля стояла посреди комнаты и смотрела в пол. Её лицо было застывшей маской. Но внутри, в том глубоком месте, куда она спряталась, что-то надломилось. Он мёртв. Герман мёртв. Три месяца в яме, никто не выживает столько.