Синдром отмены - Виктория Сталь

Эля повернула голову. Медленно. Как механическая кукла, у которой заржавели шарниры.

— Какие?

— Он выбрался.

Два слова. Всего два. Но Эля почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Что-то, что она считала мёртвым.

— Откуда ты знаешь?

— Мне передали. Надёжные люди, — Марта взяла её за руку. — Твой цербер выбрался из ямы. Он жив. И он идёт за тобой.

Эля закрыла глаза. По щекам потекли слёзы, первые за два месяца. Она уже думала, что разучилась плакать. Оказывается, нет.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро. Ты должна продержаться ещё немного. Ты сможешь?

Эля открыла глаза. Посмотрела на дождь за окном. На серое небо. На голые ветви.

— Смогу.

Марта кивнула. Встала. Пошла к двери.

— Марта.

— Да?

— Спасибо.

Старая горничная улыбнулась, впервые за три месяца. И вышла.

Эля осталась одна. Она смотрела на дождь и повторяла про себя одно и то же слово. Его имя.

Герман. Герман. Герман.

Где-то далеко, на окраине города, в цокольной квартире с прокуренными стенами, человек со шрамами на лице стоял у окна и смотрел на тот же дождь. Четвёртая ночь ломки осталась позади. Он выжил.

Завтра он выдвигался.

Завтра он возвращался за ней.

Глава 6. Марта

Марта приходит вечером.

Эля слышит её шаги за дверью, осторожные, чуть шаркающие, с ритмом, который она выучила за три месяца лучше, чем бой часов в гостиной. Шаги Марты отличались от всего, что звучало в этом доме. Александр ходил размашисто, уверенно, хозяин, попирающий свою землю. Охрана тяжело, с металлическим отзвуком оружия. Прислуга бесшумно, приученная быть невидимой.

А Марта ходила так, будто каждый шаг, маленький акт неповиновения. Не быстро, не медленно. С достоинством.

Дверь открылась. Марта вошла с подносом, чайник, две чашки, тарелка с сухим печеньем. Эля не ела почти ничего последние дни, и Марта знала это. Знала и всё равно приносила, методично, терпеливо, как кормят умирающую птицу, которая, может быть, клюнет, а может, и нет.

— Добрый вечер, девочка, — сказала Марта, ставя поднос на столик у окна.

И тогда Эля увидела её лицо.

Синяк расплывался от скулы к подбородку, свежий, багрово-синий, с жёлтым ободком по краям. Кожа вокруг была припухшей, глаз заплыл, но Марта смотрела на Элю как обычно, ясно и прямо, словно не замечая боли.

Эля почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не сердце, сердце она научилась запирать глубоко, туда, где его не достать ни Александру, ни его рукам, ни его словам. Оборвалось что-то другое, чувство, что её страдания касаются только её. Оказалось, нет. Оказалось, у боли есть радиус поражения.

— Марта... — она встала с кровати. — Что он с тобой сделал?

Марта отмахнулась, привычно, как от мухи.

— Ничего такого, чего не случалось раньше. Не бери в голову.

Но Эля уже подошла. Уже протянула руку и замерла, не смея коснуться чужого синяка. Пальцы дрожали в воздухе.

— Это из-за записки.

Это был не вопрос.

Марта помолчала. Потом вздохнула, не жалобно, не тяжело, а так, как вздыхают перед тем, как рассказать что-то, что и так понятно.

— Прости, девочка. Не получилось.

Эля прижалась лбом к её плечу. От Марты пахло кухней, сушёными травами, лавровым листом, хлебом. И немного старостью. Не дряхлостью, а именно старостью, той, что пахнет выветренными духами, нафталином и чем-то тёплым, чему нет названия. Эля вдруг подумала, что никогда не знала запаха своей матери. Мать умерла при родах, а тётка, заменившая ей семью, пахла спиртным и горькими духами. А запах Марты был первым в её жизни, который пахнул «домом».

— Марта... — прошептала она, не поднимая головы. — Не надо больше. Он убьёт тебя.

Марта положила руку ей на затылок. Ладонь была сухой и тёплой.

— Мне не привыкать. Ты не думай обо мне. Я своё прожила.

— Не говори так.

— А как мне говорить? — Марта чуть отстранилась, заглянула ей в лицо.

Она помолчала, поглаживая Элю по спутанным волосам.

— Он вернётся, девочка. Ты только терпи.

Эля подняла голову. Слёз не было, она разучилась плакать где-то на втором месяце. Но внутри, за грудной клеткой, росло что-то горячее и отчаянное.

— Я не знаю, жив ли он. Ты говоришь, жив. Но откуда ты знаешь? Откуда? Ты показывала мне ту записку, но это могло быть неправдой. Это могла быть ловушка. Это мог быть кто угодно.

Марта долго смотрела на неё. Молча. Потом сунула руку в карман фартука, того самого, застиранного, с выцветшим вензелем дома Романовых на грудном кармане, и достала сложенный вчетверо листок. Протянула Эле.

— Читай.

Та взяла. Развернула. Это была распечатка, не рукописная записка, а машинный текст на дешёвой серой бумаге. Несколько строк. Цифры, частота, время, координаты. И внизу позывной. «Цербер в пути».

Эля смотрела на эти буквы так, будто они могли исчезнуть, стоило ей моргнуть.

— Откуда?..

— Садись, — сказала Марта. — Чай стынет. Я расскажу.

Они сели у окна. За стеклом сгущались сумерки, осенние, ранние, сизые. Сад за окном был гол и чёрен, деревья стояли скелетами, и только вечнозелёные туи у восточной ограды напоминали, что смерть ещё не всё забрала.

Марта разлила чай. Движения у неё были точные, выверенные десятилетиями, ни капли мимо. Протянула чашку Эле. Та взяла, но пить не стала, просто грела ладони о горячий фарфор.

— Я пришла в этот дом в восемьдесят четвёртом, — начала Марта. — Мне было двадцать два. Деревенская девка, только-только из ПТУ, руки дрожат, коленки трясутся. Меня взяли посудомойкой. Восемь часов в горячей воде, мыльный камень до крови на пальцах, спина к вечеру отваливается. Но я держалась. А знаешь почему?

Эля покачала головой.

— Потому что деваться было некуда. И потому что я увидела, как тут живут. Красиво. Дорого. Не так, как у нас в деревне, там всё просто, грубо, по нужде. А здесь сервизы кузнецовского фарфора, столовое серебро с вензелями, хрусталь, который звенит, если провести мокрым пальцем по краю бокала. Я влюбилась в этот дом. Не в хозяев, в дом. В его стены. В его запахи. В его голос.

— Голос? — переспросила Эля.

— Дома говорят, — Марта отпила чай. — Если долго слушать. Этот скрипит половицами в западном крыле. Вздыхает каминными трубами. Щёлкает рассохшимися рамами. У него старые кости, но он ещё держится. Тридцать лет я его слушаю. И он меня слышит.

Она замолчала, глядя