Синдром отмены - Виктория Сталь

— Ешь.

— Я не хочу.

— А я не спрашиваю. Ешь. Ему нужна живая. Не тень. Не скелет. Живая.

Эля взяла печенье. Откусила. Оно было безвкусным, как и всё в этом доме. Но она жевала. Методично. Глотала. Потом ещё одно. И ещё.

Марта смотрела на неё и молча кивала.

Потом, когда чай был допит, а печенье съедено, Марта заговорила снова, тише, осторожнее.

— Есть ещё кое-что.

Эля подняла взгляд. Лицо Марты изменилось, с него ушла та спокойная, почти материнская мягкость, и проступило что-то другое. Старое. Жёсткое. Как старая кость, обтянутая кожей.

— Александр что-то задумал. Я не знаю, что именно. Но последние три дня в доме новые люди. Не обычная охрана. Другие.

— Какие другие?

— Те, что работали на его отца. Я их помню. Они приезжали в девяносто четвёртом, когда на семью было покушение. Тогда убили среднего брата. Эти люди не охранники. Они чистильщики.

Эля почувствовала, как холод расползается откуда-то из живота.

— Чистильщики?

— Те, кто убирает. Не грязь. Людей.

Марта подошла ближе, села на край кровати рядом с Элей. Голос упал почти до шёпота.

— Я слышала обрывок разговора. Вчера, в кабинете. Александр говорил с кем-то по телефону, по защищённой линии, я не смогла снять сигнал, только то, что доносилось через дверь. Он сказал: «Когда он придёт за ней, мы будем готовы».

Эля замерла.

— Он знает?

— Не знаю, — Марта покачала головой. — Может быть, догадывается. Может быть, просто готовится. Александр не дурак, он понимает, что цербер мог выжить. Понимает, что рано или поздно...

— Он устроит ловушку.

— Да.

Эля закрыла лицо руками. Ей вдруг стало холодно, несмотря на чай, несмотря на шаль на плечах. Холод шёл изнутри.

— Если он придёт, и они будут ждать... Марта, он не справится. Там целая армия охраны. А он один.

— Он не один, — сказала Марта. — У него есть свои люди. Я не знаю, кто они. Но сигнал «Цербер в пути» был послан не только мне. Я просто перехватила его. Значит, кто-то ждёт ответа.

Она помолчала.

— Я не знаю, сколько их. Не знаю, когда они ударят. Но я знаю одно, когда это случится, ты должна быть готова.

— К чему?

— Бежать. Быстро. Без вещей. Без раздумий. Когда начнётся, ты должна быть готова выйти в окно или в дверь, смотря что будет ближе. Ты должна быть одета. Ты должна быть обута. Никаких бальных платьев, только то, в чём можно бежать.

Эля посмотрела на свои руки. Худые. Белые. С синяками на запястьях, вечными, не проходящими, потому что Александр хватал её постоянно: за руки, за плечи, за горло.

— Я слабая. Я не добегу.

— Добежишь, — отрезала Марта. — Когда за тобой будет гнаться смерть, побежит кто угодно. А теперь слушай дальше.

Она наклонилась ещё ближе, почти касаясь губами уха Эли.

— У меня есть ключ. От восточного крыла. Не тот, что висит на доске у охраны. Другой. Старый. Я сделала слепок ещё десять лет назад, когда старый хозяин был жив. Восточное крыло не используется, там только гостевая спальня и выход в сад. Если что-то начнётся, иди туда. Через чёрную лестницу, мимо кухни. Я оставлю дверь открытой.

— А ты?

— Я буду здесь.

— Нет. Марта, нет. Ты пойдёшь со мной.

Марта улыбнулась, грустно и спокойно.

— Девочка, я слишком стара, чтобы бегать. Моё место здесь. Я тридцать лет в этом доме. Если он рухнет, я рухну вместе с ним.

— Я не оставлю тебя.

— Оставишь. Потому что если ты останешься, он убьёт нас обеих. А если убежишь, убьёт только меня. И то не факт. Может, я ещё поторгуюсь за свою жизнь. У меня есть что рассказать ему.

Эля схватила её за руку. Пальцы сжались на сухом запястье.

— Что ты знаешь?

— Многое. Я тридцать лет слушала. И не только эфир.

Она высвободила руку, мягко, но твёрдо. Встала.

— Всё. Чай допит, печенье съедено. Мне пора. Если меня не будет слишком долго, охрана начнёт задавать вопросы.

Она собрала посуду на поднос. Движения снова стали привычными, механическими, горничная, а не заговорщица. Но у двери она задержалась. Обернулась.

— Ты огонь, девочка. Запомни это. Огонь не гаснет, даже если его топчут. Он ждёт своего часа, чтобы вспыхнуть снова.

Марта вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Эля осталась одна. Но в этот раз одиночество не было враждебным. Оно было пространством. Паузой между тем, что было, и тем, что должно случиться.

_____

А Марта спускалась по чёрной лестнице вниз. Ступени скрипели под её ногами, она знала каждую, знала, которая звучит громче, которая предательски замолкает, а которая, наоборот, поёт под шагом, как старая половица в деревенском доме. Она шла медленно, потому что спешить было нельзя, спешка вызывает подозрения. В этом доме всё было построено на ритме. Александр задавал темп. Все остальные подстраивались. Марта научилась подстраиваться так, чтобы её собственный ритм оставался невидимым.

Она прошла мимо кухни. Там ещё горел свет, ночной повар готовил канапе для гостей, которых Александр развлекал в гостиной. Марта скользнула тенью, не привлекая внимания. Она умела ходить так с молодости, когда работала у старого хозяина, незаметность была профессиональным навыком. Хорошая прислуга, та, которую не видят и не слышат.

Её каморка располагалась под лестницей, в торце длинного коридора, соединявшего кухню с хозяйственными помещениями. Маленькая комната, шесть квадратных метров, не больше. Кровать, тумбочка, стул, вешалка. И главное её сокровище, радиоприёмник на подоконнике.

Это была старая военная «радейка» Р-326М, армейский коротковолновый приёмник восьмидесятых годов, тяжёлый, в металлическом корпусе с облупившейся серой краской. Он достался ей от одного из бывших охранников, который уволился ещё в девяносто шестом и оставил кучу хлама в подвале. Марта тогда попросила разрешения забрать «этот ящик», якобы для того, чтобы слушать радио на кухне. Старый хозяин только отмахнулся: бери, всё равно на помойку.

Она починила его сама. Долго, месяцами, по вечерам, когда весь дом засыпал. У неё не было инженерного образования, только память о том, как её отец, деревенский радиолюбитель, сидел по ночам с паяльником, окружённый лампами, проводами и схемами на пожелтевших листках. Она запоминала, не думая, что это когда-нибудь пригодится. Оказалось, пригодилось.

Теперь этот приёмник был её единственным оружием. Тридцать лет она слушала. Сначала просто эфир: музыка, разговоры дальнобойщиков на гражданских