Синдром отмены - Виктория Сталь

— А Александр? — спросила Эля тихо.

— Александр родился через пять лет после того, как я сюда пришла, — Марта поставила чашку на блюдце. — Я помню его младенцем. Помню, как он делал первые шаги, вот в этом коридоре, за дверью. Помню, как у него резались зубы, и он орал так, что стёкла дрожали. Помню, как он впервые сел на лошадь, упал, разбил колено, но не заплакал. Ему было шесть. Уже тогда было видно, жестокий. Не просто мальчишеская злость. Другое. Он мучил животных.

Эля вздрогнула. Чашка в её руках дёрнулась.

— Каких?

— Кошек, — Марта говорила ровно, без эмоций, как о погоде. — У нас их много было в конюшне. Мышей ловили. Он ловил их и... — она замолчала. — Не важно. Его отец тогда впервые выпорол его. Не помогло. Только научило лучше прятать.

Она повернулась к Эле.

— Ты не первая, девочка. До тебя были другие. Две горничные, которых он... — она снова замолчала, подбирая слова. — Которые ушли с деньгами и подпиской о неразглашении. Одна в больнице лежала месяц. Потом исчезла. Говорили, уехала к родне в Сибирь. А может, и не в Сибирь. Никто не проверял.

Эля слушала. Чашка в её руках остыла.

— Почему ты осталась?

Марта усмехнулась, одними уголками губ.

— А куда мне? Я здесь тридцать лет. Этот дом, моя жизнь. И потом, — она посмотрела на Элю долгим взглядом, — кто-то должен быть здесь. Когда приходят такие, как ты.

— Такие, как я?

— Те, кого он ломает.

Эля опустила взгляд. Комок в горле мешал говорить.

— Он меня не сломал.

— Знаю, — кивнула Марта. — Поэтому я и помогаю тебе.

Она встала, подошла к камину, старому, мраморному, с потрескавшимся от времени порталом. Его не топили, Александр считал, что Эля не заслужила тепла. Но Марта всё равно каждое утро проверяла дымоход. На всякий случай.

— Я служила в этом доме тридцать лет, — сказала она, стоя спиной к Эле. — Я знаю, как слушать. Как смотреть. Как ждать.

Она повернулась.

— Ты думаешь, я просто горничная? Полы мою, пыль вытираю, чай подаю? Нет, девочка. Я память этого дома. Я знаю каждый его угол. Каждую трещину в стене. Каждый скрип. Я знаю, где лежат старые ключи от восточного крыла. Знаю, в каком шкафу спрятаны охотничьи ружья старого хозяина, Александр про них забыл, а я помню. Знаю, как открыть винный погреб без сигнализации. Знаю, где стоит глушилка для прослушки, старая, ещё советская, но работает.

Она вернулась к столику, взяла свою чашку.

— И я знаю, как ловить сигнал.

Эля замерла.

— Что?

— Радиосигнал, — Марта говорила буднично, словно объясняла рецепт пирога. — Ты думаешь, откуда у меня та записка? — она кивнула на распечатку, которую Эля всё ещё сжимала в руке. — Александр считает меня старой дурой, которая только и умеет, что чай разносить. Он не знает, что старая дура тридцать лет слушала разговоры его отца. А его отец был умнее. Он учил меня.

— Учил чему?

— Слушать. У него была служба безопасности, ещё та, старая, из бывших военных. Они ставили аппаратуру, учили меня пользоваться. Я должна была докладывать, если услышу что-то подозрительное. Радиочастоты, сканеры, пеленгаторы. Я всё это знаю, девочка. Пальцы уже не те, но уши всё ещё мои.

Марта достала из кармана фартука маленький наушник, старый, проводной, с потёртой изоляцией.

— Каждую ночь я сижу в своей каморке под лестницей и слушаю эфир. У меня там старая «радейка», ещё восьмидесятых годов, но перебранная, работает. Я кручу частоты и слушаю. Полиция, скорая, охранные каналы Романова, иногда военные. И неделю назад я поймала это.

Она кивнула на распечатку.

— Короткий сигнал. Не голос. Цифровой пакет. Но я узнала кодировку, старая школа, такие использовали ещё в первую чеченскую. И позывной. «Цербер». Он.

Эля смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.

— Он в пути, девочка. Я не знаю, где он сейчас. Не знаю, когда доберётся. Но он жив, и он идёт за тобой. Такие, как он, не умирают. Они возвращаются. Даже из ада. Особенно из ада.

Эля закрыла глаза.

И впервые за долгое время, за те бесконечные недели, которые слились в один сплошной тоннель боли и унижения, заплакала. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, и она не вытирала их. Она забыла, какие они на вкус. Забыла, что всё ещё способна их производить. Ей казалось, что слёзы кончились навсегда. Оказалось, нет.

— Марта... — голос сорвался, переломился пополам. — Я больше не могу.

Марта подошла. Опустилась на корточки перед ней, старая женщина с больными коленями, которой каждое такое движение давалось с трудом. Взяла лицо Эли в свои сухие ладони. Пальцы у неё были шершавыми от многолетней работы с водой и моющими средствами, но прикосновение нежным, как прикосновение матери к больному ребёнку.

— Можешь, — сказала она твёрдо. — Ты сильнее, чем думаешь.

— Я не сильная. Я сломалась в первую же ночь. Я даже не сопротивлялась.

— Сопротивляться, не значит драться, — Марта смотрела ей прямо в глаза. — Ты не сопротивлялась телом, и правильно. Он убил бы тебя. Но ты сопротивлялась по-другому. Ты спрятала себя. Я видела, когда он уходит, ты возвращаешься. Понемногу. Сначала глаза. Потом дыхание. Потом ты снова здесь. Это и есть сопротивление. Ты не сдалась. Ты ждала.

— Я ждала смерть.

— Нет. Ты ждала его.

Эля вздрогнула. Марта попала в точку. В ту самую, которую Эля прятала даже от себя, где-то под рёбрами, запертую на ключ, замотанную в кокон молчания.

— Я боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что он придёт и не узнает меня. Боюсь, что Александр сломал меня до конца. Боюсь, что я больше никогда не буду той, кем была.

— И не будешь, — сказала Марта спокойно. — Той, кем была, ты уже не будешь. Это правда. Такое не проходит бесследно. Но ты станешь другой. Новой. Может быть, сильнее. Может быть, мягче. Может, злее. Этого никто не знает. Но ты будешь.

Она отпустила её лицо, встала, колени хрустнули, она поморщилась, но удержалась на ногах. Подошла к подносу, взяла тарелку с печеньем, поставила Эле на