Синдром отмены - Виктория Сталь

Александр подошёл ближе. Она чувствовала его запах, дорогой одеколон, сигары, коньяк. Его рука коснулась её лица, почти нежно. Пальцы прошлись по скуле, по шее, по ключице, спустились ниже.

— Не дрожишь? Хорошо. Дрожь мне ни к чему, — он взял её за подбородок, заставил поднять голову. Посмотрел в глаза. — Ты красивая. Очень красивая. Знаешь, почему я выбрал тебя? Не из-за денег. Не из-за связей твоего дяди-идиота. Я выбрал тебя, потому что у тебя глаза как у газели перед выстрелом. Страх. Покорность. Ожидание. Это возбуждает.

Он отпустил её подбородок и отошёл на шаг. Словно любовался.

— Сними платье.

Эля не шевельнулась. Её пальцы онемели. Тело не слушалось.

— Я сказал: сними платье.

Она подняла руки. Пальцы нащупали молнию на спине, длинную, металлическую. Она потянула. Молния пошла вниз с тихим треском. Платье соскользнуло с плеч, упало к ногам белой лужей. Она осталась в тонкой комбинации, почти прозрачной, почти ничего не скрывающей. Ей было холодно. Очень холодно. Хотя в комнате топили.

— Хорошо, — сказал Александр. Он обошёл её по кругу. Как покупатель, осматривающий лошадь. — Хорошая фигура. Худая, но это поправимо. Рёбра торчат, некрасиво. Будем откармливать. А в остальном отлично.

Он остановился за её спиной. Она чувствовала его дыхание на своей шее. Его пальцы коснулись её лопаток, провели по позвоночнику вниз, до поясницы. Она вздрогнула.

— Боишься, — прошептал он ей в ухо. — Это хорошо. Страх делает всё вкуснее.

Он схватил её за плечи и толкнул на кровать.

Она упала лицом в подушки. Розовые лепестки разлетелись в стороны. Она попыталась перевернуться, он навалился сзади, прижал её к матрасу весом своего тела. Она была тоньше, слабее, беспомощнее. Её руки он завёл за спину и прижал одной рукой. Второй сорвал комбинацию. Тонкая ткань треснула, разошлась по шву.

— Тише, — сказал он. — Не дёргайся. Будет больно только в первый раз.

Она уткнулась лицом в подушку и начала считать. Раз. Два. Три. Четыре. Маленькая девочка внутри свернулась клубком, зажмурилась, заткнула уши. Но она всё равно чувствовала. Его колено, раздвигающее её бёдра. Его пальцы, грубо, без подготовки. Его дыхание, частое, возбуждённое. А потом боль.

Острая. Рвущая. Как будто её разорвали изнутри. Она закусила подушку. Вкус ткани. Вкус розовых лепестков, горький, травяной. Она не закричала, она не могла. Воздух выбило из лёгких.

Он двигался резко, без ритма, без жалости. Его пальцы впивались в её бёдра, она знала, что там останутся синяки. Его дыхание становилось громче, чаще, с хрипом. Он что-то говорил, она не слышала слов. Только интонацию. Торжествующую. Удовлетворённую.

Это длилось вечность. А потом он замер, выдохнул, обмяк. Скатился с неё. Встал с кровати.

Она осталась лежать, лицом в подушку, с разорванной комбинацией, скомканной вокруг талии. Между ног было мокро и горячо. Она не проверяла, что там. Она не хотела знать.

— Вот и всё, — сказал Александр. Он поправлял брюки, застёгивал ремень. — Ты моя жена. Теперь это официально. Привыкай.

Он подошёл к двери. Отпер замок. Обернулся.

— Кровь на простынях. Это хорошо. Слуги увидят. Будут знать, что товар не бракованный.

Он вышел. Дверь закрылась. Щелчок замка, на этот раз с другой стороны. Он запер её. Как вещь. Как куклу в шкафу.

Эля лежала. Она не двигалась. Она не могла. Тело болело, не так, как после удара, а иначе. Глубже. Внутренняя боль, с которой она не знала, что делать. Она смотрела в потолок. Лепнина. Хрустальная люстра. Тени ветвей. Всё то же самое. Всё как час назад. Но что-то изменилось. Что-то сломалось.

_____

Прошло полчаса. Может, час. Она не знала.

В дверь тихо постучали.

— Госпожа? — голос Марты. — Я принесла чай.

Эля не ответила. Она не могла.

Дверь приоткрылась. Марта вошла, маленькая, сухая, в накрахмаленном переднике. В руках поднос. Она поставила его на столик. Подошла к кровати. Увидела Элю. Увидела простыни. Увидела розовые лепестки, раздавленные и бурые от крови.

— Девочка, — прошептала она. — Бедная моя девочка.

Она села на край кровати. Положила сухую тёплую ладонь на лоб Эли. И впервые за эту ночь Эля закрыла глаза и выдохнула.

— Он сказал... он сказал, что Герман мёртв.

Марта помолчала. Потом наклонилась ниже и прошептала ей в самое ухо:

— Он врёт.

Эля открыла глаза.

— Что?

— Твой цербер жив. Я знаю. У меня есть свои источники, — Марта достала из кармана передника сложенный листок бумаги. — Вот. Это пришло сегодня утром.

Эля схватила листок дрожащими пальцами. Развернула. На бумаге было всего два слова, корявым, явно мужским почерком:«Он жив».

— Откуда? Кто?

— Не спрашивай. Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее. Просто помни: он жив. И он придёт за тобой.

Эля прижала листок к груди. Бумага была тонкой, почти невесомой. Но эти два слова весили больше, чем всё, что она слышала за последние месяцы.

— Мне нужно встать, — сказала она.

Марта помогла ей подняться. Ноги дрожали. Между бёдер тянуло болью. Она доковыляла до ванной, закрыла дверь. В зеркале бледное лицо, размазанная тушь, красные глаза. Она смыла кровь с бёдер холодной водой. Холодная вода, это хорошо. Она отрезвляет. Она возвращает в реальность.

Когда она вышла, Марта уже сменила простыни. Розовые лепестки исчезли. Кровь исчезла. Комната выглядела как новая. Как будто ничего не было.

— Спасибо, — сказала Эля.

— Не за что, девочка. Я здесь. Я всегда буду здесь. А теперь спи. Завтра будет новый день.

Марта вышла. Эля легла на свежие простыни. Они пахли лавандой. Она смотрела в потолок и повторяла два слова. Как молитву. Как заклинание.

Он жив. Он жив. Он жив.

_____

Месяц спустя.

Александр приходил каждую ночь.

Иногда он был нежен, в своём понимании нежности. Он не бил. Он говорил комплименты. Гладил её по голове, как собаку.«Ты красивая. Ты моя. Ты хорошая девочка» . Это было почти хуже, чем побои. Потому что в эти моменты она почти верила ему. Почти.

Иногда он был жесток. Тогда он хватал её за волосы, заламывал руки, ставил на колени. Ему нравилось, когда она стоит на коленях. Он говорил, что это её естественное положение.«Ты женщина. Ты должна стоять на коленях. Перед мужем. Перед Богом. Перед хозяином».

Он не всегда насиловал её в кровати. Иногда на полу. Иногда у стены, прижав лицом к обоям. Один раз на балконе, в