Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Крутенькая горка, Миня, – улыбнулся дед, обнажая ровные и целые до одного зубы, шапкой вытирая пот с шеи и лица.

Не дошли они до перевала, а уже потянуло легким дымком, и там, в распадке, явственно почуялось, что дымок тот – вкусный запах печеной картошки, и все вокруг сразу породнело и одомашнилось.

Бабы встретили их радостной насмешкой.

– Вот и мужики явились!

Деда повертывали так и так, оглядывали и смеялись, сумку его веселая баба себе на бок прицепила и напрашивалась подругам познахарить, полечить их недуги. Молодая баба привлекла к себе Миньку, поцеловала, приговаривая:

– Мужичок-то какой сладкий. Такой и у меня растет. Как он там? Как он будет хозяйничать дома?

Третья баба обеспокоилась:

– Куда мы их поместим? Шалаш-то наш тесный.

А молодая баба перебила:

– Мужикам всегда место найдется. Мужик, он ведь сухонький, махонький. Ляжет меж бабок – и не видно, не слышно его.

– Командиру положена отдельная помещения, – сказал дед, – ему надо думать в тиши, бумаги писать и строгости блюсти.

С теми словами и снял дед с себя полушубок – он и весной ходил в нем – и, оставшись в пиджаке, принялся строить шалаш. Минька помогал усердно. Топором-маломерком поотрубал сучья пихты, ими и укрыли они свой крохотный шалаш, не шалаш, а берложку, и узкий лаз оставили. Внутренность шалаша толстым слоем веток устлали, ветоши вязанку натолкали, а как Минька опробовал жилье, покатавшись в нем, дед собрал совет.

– Вы, бабоньки, спите не шибко крепко, – советовал дед. – Пробуждайтесь раз и другой. И спя шевелитесь, сугревайте себя, а то простынете. Я той войной тем и спасся от простуд, что спал чутко.

– С тобой, дедонька, мы никак не заболеем. Сумка-то у те вон как полнешенька, – пошутила одна баба, но дед будто и не слышал ее.

– Ишо меняйтесь, как спите, – продолжал он. – Мы с дружками в германскую-то вот так сугревались: часок я в середке, часок товарищ. Одна шинель под боком, другой ноги накрываем, а третьей одеваемся. Ишо спинами друг к другу старайтесь спать. Брюхо, оно хлебное, само согреется, а спину греть надо.

Затем дед дознался, кто и что привез из еды, и учреждал порядок поварства.

– По очереди, по очереди, девоньки. И кто лучше изготовит. Мы с Минькой отсюда выпадам – это нам не по силам. Мы дров заготовлять будем. А насчет орехов – тут учить вас нечему, сами знаете, как собирать.

Так дед на первый час определял себя командиром, на том его начальничание и заканчивалось. Как варилось и что варилось, он не интересовался. От каш, картошки и куска хлеба своего отрывал Миньке лишек, щупал живот, тугой ли, ладно ли парень набрался. Глядел вослед уходящим бабам и подмигивал Миньке:

– Пускай туда идут, а мы с тобой в другой уголок заглянем.

Не лазить весной по деревьям, не бить колотом по стволам – ходи по мягкому моху и собирай в мешок шишки. Как становится мешок тяжёл – иди к шалашу и вывали. Весна в тайге больше живет в вершинах деревьев. Там свет, тепло, ветер. С вершины самого большого кедра хорошо увидеть, как пролетает весна, мельком поглядывая на мхи, на черные колодины, на роднички, которые с каждым часом становятся беспокойнее. Весна приказывает каждой насекомине: ты лезь на дерево, ты тащи соломинку, ты расправь крылья и до вершин поднимись. Беспокойная птаха прыгает на ветках, перепархивает перед самым носом Миньки и кричит: «Тут я, тут я». «Знаю, что тут», – отвечает ей Минька, а птаха уже подальше отлетела и манит и зовет к себе Миньку. «А вот где я, а вот где я». «Перестань! – крикнул ей Минька. – Некогда с тобой, лети к своему гнезду».

Ночью дед стлал лоскут медвежьей шкуры и укладывал на него Миньку, и тот прижимался спиной к груди и животу старика. Сухая ласковая рука оплетала Миньку, подсовывалась под ребрышки и грела – и было тепло, как в гнезде. А не сразу засыпал Минька: перед глазами летали птицы, стаями большими. Одна стая покружилась и отлетела к вершинам, а вот уж и другая прилетела и вьется над Минькиной головой, и каждая птица норовит сказать что-то. Минька засыпал, оглушенный кликом птичьим, а просыпался подхоложенный: деда рядом не было. Этот раз разбудил Миньку певучий незнакомый голос:

– Эй! Хто есть живой?

Минька высунул голову из лаза и увидел седока на маленькой лошаденке. Ноги седок выпростал из стремян, руки устало опустил на луку и улыбался узкими глазами и редкоусым ртом.

– Один?

– Ага, – ответил Минька. Седок руки трубой сделал, напыжился и заорал:

– Э! Э! Шибко корошо! Кончай война! Кончай война!

Первым из лесу вышел дед, и седок метнулся к нему, соскользнув с седла.

– Э! Ефимка! Дохутур! Кончай война Капыту-у-у капыту-у-у…

– Да неужели конец холере? – охнул дед и опустился на пенек.

– Капыту-у-у-ли-ро-ва-ли!

– Как ты узнал, Дьемек? – спрашивал обрадованный дед. А из лесу выскакивали бабы и бросали мешки с шишками.

– Ты о чем орал? Ты где про то слышал? – окружили они алтайца.

– Воздух! Радива! Слышал!

Седок бросил на землю кнут и пошел прыгать вокруг кедра, увешанного котелками. А бабы хлопали руками, суетно бегали подле шалаша, обнимались.

– Правда ли? Ба-бань-ки-и-и!

Алтаец все плясал, перевертывался через голову и приговаривал:

– Пра-вы-да, пра-вы-да!

И Минька не мог удержаться, прискакивал, широко расставив ноги и раскинув руки.

– Деда! Деда! Седлай Гнедка.

Бабы охали и метались по табору, бросали в сумы вещички. Коней оседлали и деда упрашивали:

– Дедонька Ефим. Ты уж останься, покарауль с Минькой орехи-то.

– Ну, дак всем ехать нельзя. Ну, дак чего поделаешь, – отвечал дед, и Минька крикнул отчаянно:

– Деда! – Так ему горько было оставаться тут в праздник.

– Мы и тут, Минька, порадуемся, – говорил дед. – Мы и тут выпьем за победу. Дьемек, привезешь водочки?

– Шетверть привезу, Ефимка.

После, когда баб, как метлой, вымело из лесу и когда дед с Дьемеком ходили по табору, несвязно бормоча песню, Минька забрался на самый высокий кедр, на кроне его угнездился и оглядывал гигантские волны синего моря тайги. В какой чаще ее затаились Осинки? По ним ходит сейчас отец, ловкий и сильный, и растягивает гармонь. Всяко бывало – зимой бумага придет о смерти, а летом письмо: жив солдат, наврала лихая бумага. Не так ли могло случиться с отцом? По Миньке, конец войны – это шумное возвращение солдат, а их в одних Осинках полста будет. Вернулись, поди,