Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

– Хто там меня?

– Ну, Минька же!

– А, Михайло. Сейчас.

– Лидка убежала! – сказал Минька, лишь порог переступив.

– Как это убежала? Из дому, что ли, убежала?

– С чужим парнем!

– Это ино дело. Я думал, так куда, от нужды. Ну, да так и так от нужды. Ах ты, невеста без места.

– Догонять надо.

– Миня, а может, так и надо?

– Нет и нет! – отчаянно заревел Минька.

Спиридон покряхтел, походил по избе, пожимая плечами, и пригласил Миньку:

– Ты ведь, Миня, не жевал ничего. Садись, поешь горячей картошки.

– Не хочу, – замотал головой Минька.

– Садись, говорю. Не сядешь – не поеду.

Минька сел за стол, но так рук и не поднял.

– Ехать надо, Настя. Ты не сердись на меня. Такое дело. Мне вот тут прострелила эта новость. Девчонка же! Только что, говоришь, уехали? Догоним и через час дома будем.

Жених с невестой остановились на ночлег в соседнем селе у жениховой тетки. Когда Спиридон и Минька вошли в избу. Лидка сидела за столом в розовой кофте с чужого плеча. В светлые волосы вплетена алая лента, а на руке поблескивало серебряное колечко. Она покраснела вдруг и стала вытираться платочком, пряча в нем лицо.

– Ну, здравствуйте, хозяева, – сказал Спиридон, стряхивая с себя доху.

– Проходите-ка, садитесь, – сказал хозяин. – А я где-то, мужик, тебя знавал.

– Я председатель Осинковского сельсовета, – пояснил Спиридон.

– А! – протянул хозяин. – А я здешний тракторист. Видно, встречались на совещании каком-нибудь.

– А вы-то кто будете, молодой человек? – спросил парня Спиридон.

Парень не снял еще с себя солдатской гимнастерки, очень простиранной и короткой. Свежий подворотничок обтягивал налитую шею.

– А я вот за невестой ездил в ваши края, – кивнул он на Лидку и засмеялся, став сразу проще.

– Ага. За невестой, – потупился в пол Спиридон. – Как, подходяща ли невеста? Зыбка-то есть для нее?

– Велика ли между ними разница, девять лет. Редко ли это? – сказал хозяин. – Поживут пять лет и сравняются.

– Ага. Значит, сравняются, – расходился Спиридон. – До цвету, брат, срываешь. А! Зелень несозрелую косишь.

– Понравилась, – широко улыбнулся парень в ответ.

– А я вот властью разом покончу с этим. Ей два года до полнолетия. Ты думал об этом?

– Ну, как, мы думали об этом? – весело обратился парень к Лидке.

Лидка голову опустила ниже, мельком глянув на парня и насупившись, что означало: все решено без вас и не мешайте нам.

– Чего ты сама-то скажешь? Да что тут спрашивать. Ясное дело, обманул, калачиком поманил дурочку. Давай вылезай из-за стола и одевайся. Потом скажешь спасибо.

Все это Спиридон проговорил решительно и приказно и даже пальтишко Лидкино схватил с гвоздя и бросил ей на колени, даже за руку ее, как ребенка, взял и поволок из-за стола, но Лидка вырвалась и уселась на прежнее место, рукой перечеркнув сторону, где были Осинки.

– Нету мне дороги туда, дядя Спиридон. Кому я там нужна? Ну, кому? Миньке одному, так он и сам от горшка два вершка. И не удерживайте меня, не удерживайте! Вишь, отец нашелся.

Лидка губами зашевелила, как бывало с ней перед слезами, но гнев ее оказался сильнее. Она не могла найти места рукам своим: то клала их на стол, то на груди сплетала их, желая казаться взрослой и самостоятельной.

– Ты понимаешь, что ты делаешь? – грозя пальцем, кричал Спиридон.

– Не учи, понимаю, – отвечала Лидка.

– Что ты понимаешь?

– От смерти ухожу. Спасителя своего нашла. Опору надежную.

– Ты чьи слова-то говоришь? Ты бабьи слова говоришь. Так они тебя провожали?

– Нянькой буду, стряпкой буду, все буду делать. Не молчи же! Дима! – с отчаянностью она обратилась к жениху, и тот поднялся из-за стола, одергивая гимнастерку.

– Выйдем, прохланемся, председатель, – сказал он.

– Не-е-т, – протянул Спиридон, – ты здесь объяснись. Или у те в своей деревне нет подходящей девки? Или брак какой у те? Объяснись, изволь.

– Да нет. Без брака, – ответил парень, – а поговорить можно и тут. Говоришь, молода шибко, жертва, значит. Ну и понимай, и я так понимаю. А что из нашего понимания? После войны всюду жертвы, куда ни ткнись. Я вот тоже жертва – вдовый остался. Померла и дитю оставила. Она сказала, в няньки идет. И нянькой будет, и женой, и коровницей. И я ей обо всем этом рассказал, не запрятал. Ну и по сердцу пришлась мне за глаза ее тоскливые, за тревогу в них… И сказал ей: никогда не обижу. Никогда! Знаю, что боится меня. Я вон какой рыжий. Я как подсел в клубе к ней, она аж в стенку влепилась. Я спрашиваю, как тебя звать, она и сказать не может. Я говорю: Лидкой тебя звать. Я же ведь спросил уже, я же позавчера еще глаза твои заметил, я говорю, замуж тебя хочу взять. Пойдешь ли, говорю, на ребенка, на хозяйство? И тут она от стены отлепилась и выпалила: пойду! Да ты меня, Лидка, не знаешь, говорю, да и за сорок верст отсюда. Пойду, говорит, хоть за двести. Ты говоришь, своих девок у нас полно. А я и жениться не собирался, хоть и дите. Мать у меня есть. Ходил бы по разным, шлялся. А вот увидел горе, горе на горе набрело. А может, из их счастье слепим. Я не связал ее, не украл. Правда, бабке не сказались, парню вот этому. Ну, она сама этого желала. Говорит, чтоб разом со старым покончить.

– Да сама же, сама же я! – воскликнула Лидка, прижав руки к груди.

– Ну вот, а теперь одевай ее, где пальтишка-то? Одевай, председатель.

Слово о вдовстве сократило Спиридонову напористость, он пристальней заприглядывался к жениху: парень, как многие, не из бравых, не глуп, видать, и воевал неплохо, по медалям – до Берлина дошел. Спиридон смутился, завертел в руках самокрутку и спросил невпопад:

– У те – девка или парень?

– Мужик трех лет.

– Парнишка – это хорошо. Парнишки с неродными матками лучше девчонок живут, – заметил Спиридон и почесал затылок. – А ты как, регистрироваться намерен?

– А как же, – ответил парень. – Только ведь не запишут пока.

– Ты обязательно распишись, как время придет, – сказал хозяин дома, и хозяйка добавила:

– Без этого нельзя никак. Не пойдет без того, Димка, вроде на обман будет походить. Как-нибудь через знакомство, заплати тому человеку, не поскупись, согласится и годишек-то ей набросит.

– Ну дак как же, Миня, твое-то мнение? Чего же мы брата не спросим? – обратился к Миньке Спиридон.

И все в доме, забывшие было о парнишке,