Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

эти волны, то ли что ей подсказало – ране их не было и не думала так никогда. В досужее пенсионное время появились они. Появились, может, от мысли, что правильно, хорошо жила. Осталась она вдовой с тремя детишками вовсе молодой. Испугалась, что в деревне не прожить, надо в город на зарплату перебираться, и переехала она и нанялась сторожихой в школу и так смолоду до старости пробыла в сторожихах, нажила стаж и пошла на пенсию. А дом перевезла из деревни на сбережения, отрывая от каждой зарплаты по пятерке. Вот такая дальнозоркая, такая упрямая была: хоть пусто в брюхе, а копейку откладывала. Перевезла дом и обставила кое-как по-деревенски, и теперь эта обстановка – кровать да стул со столом – у нее в теплушке, а комод разбили на дрова, диван пылится на чердаке, а в сыновьем доме теперь все по-новому. Чего только ни натащили в дом, ставить некуда, а самая последняя покупка – магнитофон, особо умная вещь, которая может записать твой разговор навечно.

Вот гости эти и пришли по случаю покупки музыки, как приходили они по случаю приобретения трельяжа, холодильника и дорогих мягких кроватей.

Бабка надела длинное крепдешиновое платье, дорогое, шитое еще в крепкие годы за большие деньги, доброе еще, потому что береженое. А поверх платья вязаную кофту, и вот она за столом, рядом с дядькой, кумом сына, а звать как, не знает. Он тут для всех кум, потому что бывает аккуратно на всех гостях, и к нему привыкли. На другом конце стола внук Сережка и его приятели. Они оборачиваются назад и тянут руки к стонущему, охающему магнитофону. Бабка музыки не понимает, но улыбается, как привыкла улыбаться гостям и вещам сына. Она ласково оглядывает всех, желая, чтобы и ее заметили. На кухне топает пятками невестка, гремит посудой, не дождется конца своих приготовлений. Эти минуты для бабки самые неприятные, потому что не знает, сидеть ли за столом, идти ли помогать невестке. Потом уж, когда невестка выпьет стограммовку и подышит на ломоть, тогда и ей улыбнется бабка, потому что от вина невестка становилась доброй и начинала бабку называть мамой.

– Вот и все, – сказала хозяйка сердито, последний раз обозревая стол и вытирая о фартук руки. – Иван, разливай. Да не красное, не пойло это! – кричала невестка и пыталась расправить брови, расширить глаза, улыбнуться, но улыбка отлетала. Она про себя знала все и торопилась выпить.

– Ну, за что? За магнитофон, значит? Махонький какой, холера, а деньжищи-то!

Гости выпили. раз-другой ткнули в тарелки и повернулись в угол, оглядывая блестевшее дорогое удовольствие. Угрюмый кум стал вдруг вертучим, беспокойным. Возбужденные глаза его бегали по предметам и лицам, и он громко и значительно обратился к внуку.

– Ну, перво-наперво, скажи, сколь стоит она?

– Кто «она»? – насмешливо спросил того внук.

– Эта штука. И что она значит?

Студенты засмеялись, дивясь неосведомленности человека.

– Эта штука все может, – ответил внук, обшаривая взглядом засаленный галстук кума, а тот, развалясь на стуле, задорил:

– Ну что? Ну что? Ну, вот ракета. Она в космос летит, кружит там. Она, так сказать, науку изучает, собак там, пташек проверяет. Тучи где, будет дождь или нет. Так? Так! – ставил кулаком по столешнице точку своим размышлениям кум. – А эта куда полетит?

Студенты ухмылялись, поджидали, что еще скажет кум.

– Продолжайте, продолжайте, – незаметно для кума подмигивал внук товарищам.

– Да что говорить о ней! Балалайка! Напрасная трата денег!

Бабка поморгала, крутила головой, следя за речью и не понимая тоже, зачем этот ящик. Куда бы полезнее насос для огорода, все ведрами черпают из колодца да растаскивают по грядкам, как делалось в старину.

– Без водки тут не разберешься, – сказал хозяин дома и налил по другой рюмке. – Это черт-те что напридумывал человек.

– Ну, кум, слушай, – попросил внук, – слушай, что может эта машина. – Внук щелкнул клапанами, и магнитофон, пошуршав, заговорил, завозмущался, четко и ясно выговаривая: «Балалайка! Напрасная трата денег!»

Кум наигранно удивился: как ловко собезьянничала машина, выпучил глаза, погрозил в угол пальцем.

– Черт подери! Никогда со стороны не слышал себя. Вон как я говорю! Безобразно говорю. Ругательно. Нехорошо, – мотал кум головой, – давай-ка другой раз. Экой я со стороны-то.

За столом смеялись, глядя на потешно озадаченного кума, на игриво уставленные в стол глаза его. Одна бабка не понимала, над чем смеялись молодые, за что просмеяли человека.

– Вы что же над ним, ребята? – спросила она.

– Не поняла ты, бабка, не поняла, – обескураженно качал головой кум, все удивляясь своему отчужденному голосу. – Машина надсмеялась надо мной, бабка. Вот послушай.

Еще раз магнитофон передал шумную речь кума, а бабка глядела в немые уста его и только тут догадалась.

– Да ведь это он по-твоему говорит. Это он уворовал у те голос-то.

Перед третьей рюмкой попросили сказать хозяйку.

– Ну-ка, заверни, мать, тост, скажи слово за эту штуку, – попросил муж. – Скажи, мол, зряшная трата денег. А лучше бы палас купить. Без паласа никуда. Пыль в избе копить нечем. Ага?

– На палас я с тебя сдеру. Этот раз до копейки выкладывай. Помидоры, огурцы – на рынок. Вот тебе и палас.

– Этот раз на палас, а в другой раз на баркас, – сочинил внук, и мать расфыркалась:

– Не подфигуривай! Молод еще подфигуривать! Ты ведь от своей стипешки ни копейки.

– От стипешки ни копешки, – срифмовал внук.

– Где бы взять на это, если бы не отец да мать, а ты подфигуривать.

– У бабки бы подзанял.

Магнитофон повторил громкий бранчливый диалог, который оборвался занозистыми словами: «У бабки бы подзанял», и бабка расхохоталась:

– Займи-ка, внучок, займи-ка.

Затем один студент пел, а другой теребил все одну басовую струну гитары – и это повторил магнитофон, и теперь все обратились к бабке.

– Теперь твоя очередь пришла, бабка, – сказал кум. – Скажи что-нибудь про старинку. Ну, как колхозница.

– До колхозов уехала, – ответила бабка.

– Ну, как замуж выходила.

Бабка зарумянилась вдруг, испугавшись приглашения говорить для магнитофона, отмахнулась, кося смущенный взгляд на кума.

– На потеху-то говорить? – сказала она и, боясь, что и эти малые слова ее уворовала неладная машина, закрыла ладонью рот и поднялась. В такую пору гулянки она поднималась всегда и уходила к себе. Сидеть дальше ей было неинтересно, потому что самые умные слова говорились с первой рюмки. Тихонько она ушла на кухню, а там за дверь. Сквозь единственное, всегда закрытое окно доносились голоса, подвывание магнитофона, утробное буканье гитары, все то, что мало коснулось ее в жизни.

Помаленьку она отдалась волнам своим. Она плыла по волне тихой памяти