Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Цену товару своему тетка знала, и, как назвала ее, Минька отвернулся, рот раскрыв: сюда бы деньги, вырученные за кули Спиридоновы, и все равно не хватило бы.

– Ну, вы, хозяюшка, заломили цену! – начал торговаться Спиридон, разглядывая платок на свет. Хоть залежен платок, но цел и крепок и ничуть не отцвел. – Товар-то немодный нынче! Кто платок такой теперь носит? Старухи одни, да и то когда их в гроб кладут.

– И-эх-х-х! Де-рев-ня! – дыхнула тетка дымом в лицо Спиридону.

– Говори делом, тетка. Бери любую половину.

Женщина вырвала из рук платок и пошагала дальше.

– Тетка! Не упускай покупателей. Задаром отдашь. А ну, вот тебе еще сотня.

Женщина вернулась и бросила платок на руки Спиридона.

– А ну, Михайло Иваныч, раскошеливайся!

Шел Минька в колхозный дом, успокоенный. Ни себе, ни бабке ничего не купил, денег осталось на соль и на спички. Лидка обрадуется, когда Минька платок этот из мешка вынет. И бабка его поймет: ничего не надо ей для жизни, что для смерти было, и то отдала. А Минька будет донашивать немудреную дедову одежду. Лидке надо – чтобы слез ее не видеть. Ей надо, что поделаешь, да и девкой уже становится. Тот раз, когда заявила она, что смерть ее потеряла, Минька долго приловчался серьезный разговор начать, посадить ее перед собой и, сколько есть ума, убеждать, что жить непременно надо, что все у них впереди, что погоди, как они еще заживут: и дом новый построят, и скота больше будет, и огород расширят до самого болота, – так и не смог, он только дернул тогда Лидку за рукав и сказал тихо: «Давай не плети всякое».

Плохо сказал, шибко мало, но Лидка защиту, что ли, какую в нем почуяла, плакать перестала и вздохнула облегченно. Взглянула на него по-особому, словно только заметила, а брат-то, брат ведь есть, не одна она на свете. Так думал Минька, пока шли они до Дома колхозника. Спиридон думать не мешал, оттого, пожалуй, что особый блеск в глазах Миньки видел, другую походку, осанку ответственную, платок в руке. В колхозном доме Спиридон ласково поглядел на Миньку и спросил:

– Что дальше делать будем, Михайло Иваныч?

– Справляй, дядя Спиридон, свои дела живей, и домой двинем, – сказал Минька.

– А детдом? С ним как быть?

– Мне домой надо.

– Не пойдешь, не посмотришь, какой он?

– Незачем

– Я, брат, так и думал. Завтра дело справлю. Послезавтра двинем.

– Завтра бы, – дрогнул голосом Минька.

– Эко торопишься. В кино сходил бы, в музей.

– Проживаться тут.

– Это верно. Город деньги любит. Да и кони сенишко съели. Завтра я с утра все сделаю – и двинем. А завроно скажем, что убег. Скажем так?

В деревню вернулись вечером. И хоть спать клонило и в тепло тянуло, выпряг Минька Гнедка и остыть поставил у столба. Все ждал – вот выйдут бабка с Лидкой, помогут хоть ворота закрыть и оглобли подвязать у саней, но так и не дождался. «Придется выговор дать», – обиделся он и вошел в избу. Бабка лежала на койке и охала.

– Ох, Миня, не встретила тебя, вовсе хворой стала. Встать уж не могу. А та, полыса-то, в клуб наповадилась. А в клубе-то парень чужой, дак, говорят, пристает к ней.

– Это какой еще чужой? – устало ворочая языком, спросил Минька и присел на край бабкиной кровати.

– Боюсь я, Миня, выскочит она за него. А рано. Рано-то, как рано! Я, слава богу, семнадцати, а ей-то, ох-хо-хо. Беда это, Минька. Пошел бы ты к Спиридону, да с им и отсоветовали бы. Потерпела бы еще маленько нужду-то. А то от нужды да к горю.

Распоясанный, с мешками в руках, с осунувшимся лицом – веки так и норовят закрыть глаза, – сидел Минька подле бабки и не знал, что предпринять. Кто, кроме него, ввяжется в такое дело, кому надо?

– Она ничего не взяла с собой? – спросил Минька и полез в бабкин ящик. Тут ли платье, тут ли исподнее, тут ли косынка летняя. Перерыл бабкины тряпки и не нашел ничего.

Подпоясался Минька потуже и, не говоря ни слова, вышел из избы. В клубе пять-шесть парней резались в очко. Столько же девок в другом углу шептались и хохотали и, как Минька вошел, замолчали.

– Тут Лидка не была? – спросил.

– Была, да сплыла, – ответила толстая девка. – Пропас ты сеструху свою. Ее, может, и в деревне уже нет.

– Да тут еще. Собираются, – сказала другая. – Беги к Бекетовым живее.

Минька и дверь клубную не закрыл за собой. С крыльца на сторону соскочил и что было духу понесся в дальний переулок, только снег под ногами хрустел, притаявший за день. За ставней свет горел, и Минька заколотил нетерпеливо.

– Кого надо-то? – послышалось из избы.

– Лидку, Лидку! Откройте.

В избе было людно. Скамьи и табуретки заняли соседские бабы и ребятишки, все загадочно и удивленно уставились на Миньку.

– Ох-хо-хо! – досужно поохала баба.

– Где наша Лидка? – спросил Минька.

– Нету Лидки, нету.

– Опоздал, Минька.

– Проездил сестру-то.

– Дите ведь еще.

– А ты, парень, успокойся. Может, это к лучшему, жених-то хоть и староват, а из семьи порядочной.

– Да что он староват? В двадцать-то пять годков?

– Толкуйте дитю, что он теперь сможет?

– Сейчас только уехали, – шепнул ему парнишка-одноклассник.

Миньке почудилось, что дух Лидкин еще живет тут, что следы ее у порога еще горячи. Что лица-то баб не разгладились от улыбок, с которыми проводили они Лидку за ворота.

– Да во что она хоть оделась-то? – не зная, о чем говорить, спросил Минька.

– Все есть на ней. Некорыстно, да собрали. Шубу хозяйскую вернет, как приедет виниться.

– А в какую деревню?! – спросил Минька.

– Да в Курдюмы. Верст сорок будет.

– Ы-ы-ы! – басовито и надрывно рыкнул Минька, и все, кто в передней и на печке были, повысыпали, думая, что Минька реветь будет. – Ы-ы! – нервно затрясся Минька, но слезы не проронил, только побледнел больше, но тут на ум пал ему Спиридон. Спиной Минька торкнул дверь, она чавкнула, пристылая, и скрыла Миньку в сенной темени.

Кто-то сказал:

– Погорюет маленько и забудет. Дите.

Подхваченный попутным ветром, Минька бежал в другой конец села. Ветер трепал полы шубенки, уши шапки хлопали по щекам, ноги каменно отяжелели, когда он забрякал в колечко ворот Спиридона.

– Хто там? – раздался голос Насти.

– Я, тетка! Минька. Дома ли дядя Спиридон?

– Нету его, нету. В сельсовет ушел. Ступай домой.

– Дома он, дома! Конь-то прыскает. Мне шибко надо его. Тетка-а-а!

– Нету, говорю. Ступай. Это наказанье одно, а не работа.