Борьба с вредительством в СССР. 1927-1941 гг. - Олег Борисович Мозохин

какие показания дал, кто еще не сознался. Так, удалось выяснить, что Отто Эрнестон, бывший социал-демократ, два года состоял членом Дрезденской организации «Стальной шлем»[111], из которой он вышел перед отъездом в СССР. Тем не менее этот факт стал отягчающим его вину обстоятельством.

После проведенного ареста немецких специалистов 12 марта М. М. Литвинов из Берлина проинформировал И. В. Сталина и Г. В. Чичерина о том, что сведения в газетах об арестах в СССР немецких инженеров вызвали всеобщее возбуждение: «Повсюду в публичных местах идут разговоры об этом. Не говорю уже о сильном озлоблении в промышленных кругах». Причем тягчайшие последствия для отношений предсказывались им не только с Германией, но и с американским промышленным миром.

По-видимому, в связи с возникающими сомнениями в объективности следствия Литвинов предложил создать авторитетную комиссию для определения вины арестованных немцев, гарантируя присутствие при допросах представителя Народного комиссариата иностранных дел[112].

Вечером того же дня Г. В. Чичерин сообщил И. В. Сталину об обострении реакции на аресты немецких специалистов в связи с публикацией сообщения прокурора при Верховном суде СССР. Полученные им шифровки из Берлина и Парижа показывали, что отклики на «Шахтинское дело» стали очень бурными. Эти настроения охватили не только германские, но и французские круги и могут охватить американские круги. Положение внезапно обострилось. В связи с этим Литвинов предлагает создание особой комиссии с участием представителя НКИД для рассмотрения вопроса о иностранных инженерах[113].

15 марта 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б) в целях ускорения подготовки «Донбасского дела» для судебного разбирательства предложило Крыленко, ввиду возложения на него обязанностей обвинителя, ознакомиться со всеми имевшимися следственными материалами. Менжинскому, Янсону и Куйбышеву поручалось в недельный срок ознакомиться со списком всех арестованных инженеров в Донбассе. Предлагалось разбить их на категории по степени виновности и установить возможность освобождения тех из них, по отношению к которым не было достаточных улик[114].

После ознакомления со списком арестованных вышеуказанные товарищи 23 марта решили на своем заседании освободить некоторых обвиняемых инженеров, которые требовались для работы на шахтах. О чем были проинформированы Сталин и Рыков[115].

21 марта комиссия по «Шахтинскому делу» решила всячески ускорить его передачу в Верховный суд СССР для слушания дела в Москве. Крыленко обязали выехать в Ростов для составления следственного материала и окончить его подготовку в месячный срок.

ГПУ Ростова и Харькова обязали содействовать Крыленко в его работе. Органам безопасности предлагалось представить точный список лиц, арестованных по «Шахтинскому делу», и места их заключения. Освобождение этих лиц могло производиться только с согласия комиссии Политбюро. Согласно договору с германским правительством в случае настаивания с их стороны было разрешено свидание с арестованными немцами[116].

Через неделю, 28 марта 1928 г., Евдокимов из Ростова-на-Дону сообщил, что приехавшие из Москвы пять сотрудников приступили к работе. Трое по указанию Крыленко оформляли дела, а двое вели допросы. Было доложено, что уже отпечатаны девять томов дела и проведены очные ставки, которые прошли «хорошо»[117].

Решением Президиума ЦИК СССР от 28 марта 1928 г. дело о «шахтинских» рудниках передали для заслушивания в специальное судебное присутствие Верховного суда СССР. Было предложено поручить Прокурору Верховного суда СССР принять вытекающие из настоящего постановления меры[118].

30 марта 1928 г. состоялся пленум Северо-Кавказского комитета ВКП(б). Основным докладчиком на нем был полномочный представитель ОГПУ по СКК Евдокимов. В докладе он коснулся вопроса о разрыве в 1927 г. отношений с Англией, связав этот факт с участившимися случаями поджогов, вредительством и другими подобными действиями, которые с подачи ГПУ стали называть «диверсии». Органы ГПУ, отмечал Евдокимов, начали суммировать, подбирать, квалифицировать и анализировать информацию по фактам диверсий. В результате было установлено, что наибольшее число серьезных случаев вредительства и аварий происходило на участках производства, которыми руководили лица, по выражению докладчика, наиболее энергично вспоминающие «Боже, Царя храни».

Отмечалось, что при сборе фактов об авариях в течение двух месяцев опросили более 600 рабочих. Был установлен умысел во всех авариях. Вредителями оказались, по мнению ГПУ, бывшие шахтовладельцы. Установили, что члены этой организации в прошлом имели связь с царской контрразведкой. На протяжении всей службы они не верили в перспективы развития отрасли при советской власти, предполагая вести в дальнейшем борьбу с ней.

Евдокимов доложил, что первые аресты прошли в августе (на самом деле в июле. – О.М.), но, по его словам, только в январе «удалось развязать языки ряда специалистов», т. е. только через пять месяцев. После того как о материалах предварительного следствия стало известно в Москве, были произведены дополнительные аресты «в целях перестраховки, без предварительной проработки». В результате некоторые арестованные начали сознаваться во вредительской деятельности, которая проводилась по идеологическим соображениям. По словам докладчика, работа в пользу старых хозяев привела к тому, что специалисты сами пришли к выводу о неэффективности экономической политики Советского государства.

Евдокимов довольно подробно обрисовал ведение «Шахтинского дела», в заключение сделав выводы, согласно которым вредительство было бы локализовано в том случае, если бы хозяйственники не находились в плену у специалистов, учились бы быстрее и самостоятельно работать, были бы близки к рабочим и партийным органам.

Другие выступавшие говорили об антисоветской деятельности специалистов, высказав опасение, что это касалось не только «Шахтинского дела», но и в целом руководства хозяйством. Ведь в большинстве случаев хозяйственники осуществляли общее руководство, не обладая необходимыми знаниями.

В прениях некоторые выступавшие хвалили сотрудников ГПУ за работу («К нашему счастью, мы еще имеем чекистов») и заявляли: «В последнее время курс взят на смягчение репрессий… надо будет взять противоположный курс, и сейчас надо сказать прямо, что, не расстрелявши несколько лиц, которые допустили грубейшие промахи, крупные растраты и бесхозяйственность, мы не достигнем соответствующих результатов в их искоренении»[119].

Другие высказывали мысль, что «Шахтинское дело» принимает характер кампании. Почему… на каждом предприятии стараетесь найти «Шахтинское дело». «Может быть, действительно стараются найти выдумать, но надо посмотреть вокруг, и если не контрреволюционные, то отдельные головотяпства выправлять нужно»[120].

Первый секретарь Северо-Кавказского крайкома партии А. А. Андреев поддержал это: «Одними своими руками построить социализм мы не можем, надо использовать специалистов… Я думаю, что есть у нас, у хозяйственников, внутреннее недоверие к нашим органам ГПУ, что, дескать, они увлекаются своими исканиями преступлений, перебирают и т. д. Такое недоверие есть. Я думаю, что это недоверие должно быть изжито. Это недоверие после того, какие успехи ГПУ имеет в деле раскрытия экономического контрреволюционного заговора, должно быть изжито и заменено большим вниманием ко всем указаниям этих наших организаций»[121].

30 марта 1928 г. по распоряжению крайкома от 23 марта состоялся объединенный Пленум