Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

способствуя всеобщему спокойствию. В данном конкретном случае реанимация проходила как по учебнику. К тому времени, когда я добралась до койки пациента, многочисленные врачи и медсестры под руководством старшего ординатора — врачебная должность, выше которой только врач-консультант — уже проводили второй цикл наружного массажа сердца. Первый разряд дефибриллятора не смог перезапустить сердце пациента, но это вовсе не означало, что дальнейшие попытки бессмысленны. Казалось, в распоряжении у абсолютно спокойных с виду медиков еще уйма времени, чтобы спасти больного. Все шло безупречно.

Первый разряд дефибриллятора может не перезапустить сердце пациента, но это вовсе не означает, что дальнейшие попытки бессмысленны.

Пациентку, миссис Бриджес — страдавшую от аритмии замужнюю женщину под восемьдесят, — положили в больницу утром из-за острой пневмонии, при которой полагалось внутривенное введение антибиотиков. Оказалось, что никто ничего толком не знал ни о ее общем состоянии здоровья, ни о том, какую жизнь она вела. И когда второй разряд электрошока тоже не смог запустить ее сердце, между двумя самыми опытными врачами из присутствующих — ординатором, руководившим реанимацией, и ординатором из отделения интенсивной терапии — разгорелась оживленная дискуссия. Последний недоумевал, зачем продолжать попытки, если пациентке явно не место в его отделении. Он считал, что пора констатировать смерть и прекратить реанимационные мероприятия — пусть и преисполненные благих намерений, но очевидно бесполезные. Какой смысл дальше истязать безжизненное тело?

— Мы тут ничего не добьемся, — заключил он. — Это совершенно бессмысленное занятие.

— Но кто знает эту пациентку? — вклинилась я. — Кто-нибудь из вас хоть что-нибудь о ней знает?

Никто не ответил. Запись, сделанная врачом, когда миссис Бриджес положили в больницу, была слишком сумбурной и неразборчивой, чтобы помочь нам оценить «доклинический уровень функциональности пациента» — проще говоря, на что был способен организм, до того как его сломила болезнь. Итак, на фоне столь яростного закрытого массажа сердца, что отчетливый хруст ребер был слышен по всей палате, два самых опытных специалиста из присутствующих продолжали спорить насчет того, пора ли уже сдаться или еще нет. По тоненькой хлопчатобумажной простыне медленно расплывалось красное пятно, из-за того что я проткнула артерию, чтобы взять образец крови. Со стороны все происходящее выглядело так, словно мы с особой жестокостью издевались над бедной женщиной.

После безуспешной сердечно-легочной реанимации пациентки я проткнула артерию, чтобы взять образец крови, пока два врача спорили, стоит ли продолжать. Со стороны казалось, что мы с особой жестокостью издевались над бедной женщиной.

В идеальном мире врачи и медсестры, склонившись над кроватью пациента, которая может стать его смертным ложем, принялись бы чрезвычайно сдержанно и со всей серьезностью обсуждать плюсы и минусы проведения сердечно-легочной реанимации. Прежде чем принять окончательное решение, мы бы методично взвесили потенциальные риски и пользу, связанные с продолжением реанимационных мероприятий, причем родные пациента тоже принимали бы в обсуждении непосредственное участие. Но проблема в том, что как раз со временем у реанимационной бригады и напряженка. Только четверть всех пациентов, перенесших остановку сердца в стенах больницы, доживают до выписки, а из тех, чье сердце останавливается за пределами больницы, в живых остаются и вовсе не более 10 %. Каждая секунда промедления снижает вероятность успешного перезапуска сердца. Таким образом, когда человек оказывается при смерти, мы, изо всех сил сдавливая его грудную клетку, параллельно еще и пытаемся оценить его шансы на выздоровление, чтобы решить, есть ли смысл продолжать наши действия.

Только 25 % пациентов, перенесших остановку сердца в стенах больницы, доживают до выписки, а из тех, чье сердце останавливается за пределами больницы, в живых остаются и вовсе не более 10 %.

Дело тут вовсе не в том, что мы, самонадеянные врачи, играем в Господа Бога, решая, кому жить, а кому умирать. Просто возможен исход куда более ужасный, чем смерть. Один из самых ярких примеров — катастрофическое повреждение мозга в результате гипоксии, поскольку тот слишком долго был лишен доступа кислорода. Во время сердечного «простоя» — когда сердце не бьется и кровь достигает мозга только за счет ритмичных движений грудины, которую реаниматолог энергично сдавливает кулаками, — гипоксическое поражение тканей головного мозга может привести к тому, что пациент застрянет где-то между жизнью и смертью. У него сохранится лишь минимальный уровень сознания, и не будет ни малейшей надежды на восстановление его личности и памяти. Когда я работала в отделении кардиореанимации — то есть отделении интенсивной терапии, предназначенном специально для больных с острой коронарной недостаточностью, — у нас постоянно лежали как минимум один-два таких пациента, спасенных от неминуемой смерти исключительно благодаря стараниям реанимационной бригады. Но какой ценой?

Возможен исход куда более ужасный, чем смерть: например, когда при повреждении мозга из-за отсутствия кислорода сохраняется лишь минимальный уровень сознания, и нет даже надежды на восстановление его личности и памяти.

Ординатор из отделения интенсивной терапии вызвал в палату своего врача-консультанта, и оба принялись в унисон твердить, что реанимацию следует прекратить. Пока врачи и медсестры проворно сменяли друг друга у груди миссис Бриджес, продолжая закрытый массаж сердца, я почувствовала, что ординатор, руководивший реанимационной бригадой, начал неохотно уступать под натиском старшего врача, отвечавшего за распределение коек в отделении интенсивной терапии. Если для пациентки все равно не найдется свободной койки, то какой вообще смысл лишать ее последних остатков человеческого достоинства в финальные мгновения жизни? Все, что говорилось за тоненькими нейлоновыми шторками, которые были призваны отгородить нас от остальной части палаты, отчетливо слышали двадцать пять пациентов и собравшиеся вокруг них родные. Казалось, судьба миссис Бриджес — жить ей или умереть — всецело зависела от того, у кого из врачей, собравшихся возле ее кровати, сильнее характер, громче голос, а еще — после появления консультанта — выше должность.

Мое место в больничной иерархии не позволяло мне хоть как-то повлиять на происходящее, но инстинкт настойчиво подсказывал, что нельзя столь поспешно опускать руки. Никто из нас толком не знал миссис Бриджес. Никто из нас лично с ней не встречался и собственноручно не оценивал состояние ее здоровья. Предположение, будто она слишком слаба, чтобы ее удалось спасти, могло оказаться правильным