На бальной площади Согласья. Стихотворения. Проза - Лидия Давыдовна Червинская

Небо проходит над крышей фабричною,

туча огромною куклой тряпичною

словно застряла в трубе.

Снова страницы вечерней газеты…

Кончилась в Индокитае война,

падает золото – слитки, монеты,

мужа убила в припадке жена,

скоро появится новая мода,

месяц продлится плохая погода…

Длится, продлится – а счастья всё нет.

Ночь, неизбежная ночь надвигается.

В окнах фабричных уже зажигается

синий, больничный, волнующий свет.

Нужно терпение. Было терпение…

Кто говорит, что не сходят с ума с горя?

Ведь завтра опять воскресение,

значит, и завтра не будет письма.

Лишь мысль об одном постоянна

на фоне расплывчатых дум.

Далекий, как шум океана,

доносится улицы шум…

Раскаты внезапного грома

откуда-то издалека.

Над крышей соседнего дома

светлеют уже облака…

Июльская ночь коротка.

Июльская ночь бесконечна,

не спится, и думаю я —

измена твоя глубоко человечна,

но как ограниченна, пусть высока,

суровая верность моя.

Я привыкаю к безразличью скуки —

не задевает то, что видит глаз.

Но почему-то запахи и звуки,

как в юности, тревожат каждый раз.

Мотив знакомый ранит на лету.

Доносит ветер запах лип в цвету —

и сердце бьется снова…

бьется слепо

и яростно – как пойманное в сеть.

Вся жизнь прошла в хмелю…

Нелепо

мечтать о том, чтоб трезво умереть.

Сверкает, как стекло, вода потока,

белеют лилии на берегу…

Вся мудрость и поэзия Востока

не скажут мне: кто у кого в долгу —

жизнь у меня, я у нее… На что же

мне эти аллегории нужны?

В них всё на декорацию похоже:

тушь неба ночью, серебро луны…

Не отзовется на болезнь, на старость

(слабеет зрение, дрожит рука),

на горечь, одиночество, усталость —

свист соловья и шепот тростника.

«Я сохраняю в письменном столе…»

А. Присмановой

Я сохраняю в письменном столе

открытки с маркой, подписью, приветом,

с напоминанием о счастье, о тепле —

от тех, кто уезжает летом.

Смотрю на пляжи, на вершины гор,

на памятники, площади, собор…

А в обрамленье узкого окна

от непогоды полинялый вид:

платаны, виадук, метро, стена.

Есть где-то Ницца, где-то есть Мадрид,

Италия, Америки, Китай…

Всю жизнь мечтали – и теперь мечтай.

Как в одиночной камере рассвет,

под утро будит страшная тревога.

Чего бояться, если ада нет?

Не может ада быть по воле Бога.

И если мир любить – прекрасный, грешный, —

разлука с ним всё может искупить.

Я думаю еще – уже теряя нить, —

что утешает только безутешный

и лишь сомненье может убедить.

Август

А. Гингеру

Темный август. Солнца нет следа.

И тоска, как небо, без просвета.

Длинные уходят поезда

в поисках обещанного лета.

Груды листьев на сырой панели

словно пестрый сброшенный наряд.

А прохожего случайный взгляд

больно отзывается в груди…

Лета не было – как жизни. Неужели

даже увяданье позади…

Выдумка это моя или быль?

Правда всё та же: одна и во всём.

Был ли он, тот недостроенный дом

на берегу океана?

Низкое небо, соленая пыль

легким дождем из тумана.

Выдумка это моя или сон?

Каждый из нас был в кого-то влюблен,

каждый упрямо мечтал о своем

и тосковал безнадежно…

Ссорились мы. Целовались потом

как-то по-детски небрежно.

Кладбище за невысокой стеной,

где не хоронят давно.

Плиты покрылись травой и камнями.

Борется ветер с ночной тишиной,

не нарушаемой нами.

Если б мы знали, как близок твой срок,

если б мы знали, что станет со мной,

если бы мы не молчали…

Крест покосился под вечной луной,

а на забытой могиле венок:

Памяти нашей печали.

Тем летом, поздним жарким летом,

мы жили как в счастливом сне.

В медовом воздухе, согретом

последним солнцем, в нас – во мне

была та щедрость, то томленье,

которых даже нет весной…

Мне не хотелось быть поэтом.

Кто завещал мне это пенье,

которое умрет со мной…

Тем летом, поздним жарким летом,

воскреснув, всё погибло вновь.

Как царственно, прощальным цветом,

внезапно расцвела любовь,

перед покорным увяданьем

и неизбежной темнотой…

Мне не хотелось быть поэтом.

Но сердце жило ожиданьем

и пело с грустной простотой…

И пело, радости не зная,

томясь, благодаря, моля

и никого не утешая…

Тем летом, поздним жарким летом,

тонули в сумерках поля,

а небо утренним казалось…

Мне не хотелось быть поэтом.

Хотелось, чтоб в груди твоей

хоть на мгновенье что-то сжалось

от горькой лирики моей.

Уйти, не проклиная, не скорбя.

Расстаться с жизнью, до конца любя

ее. Когда наступит срок,

послать друзьям, взамен прощальных строк,

открытки с видом моря, где прилив

ложится белой тенью на песок.

Так расстается с женщиной, простив

измены и жестокость, однолюб,

когда разрыв, пусть поздний, неминуем, —

коснувшись мимолетным поцелуем

уже поблекших жадных губ.

Мы будем жить. Переживем мечты.

Научимся легко справляться с горем.

Увидим много городов, портов…

Но юга благородные черты

нам будут всё-таки мерещиться над морем

бесцветным, у нормандских берегов.

И будет вечно нас тянуть туда,

в приморскую деревню под Тулоном

– у скал, средь сосен, домик рыбака…

Там фосфорится по ночам вода,

струится Млечный Путь, как дым над небосклоном,

и кровью льется свет от маяка.

Я жду твоего возвращенья,