На бальной площади Согласья. Стихотворения. Проза - Лидия Давыдовна Червинская

class="v">на время – я знаю – опять.

Я жду не любви, а прощенья,

но трудно – я знаю – прощать…

За грусть, за безумную нежность,

за памяти светлый мираж,

такой же, как моря безбрежность,

как южный любимый пейзаж —

причудливых лоз равномерность

и пальмы у розовых дач…

За бедность мою и за верность,

за праведный смысл неудач.

За то, что взволнованность эта

с годами опасней, темней…

За счастье короткого лета,

сгоревшего в несколько дней.

Сентябрь

Жить в трезвости и созерцаньи,

в закате праздничного дня —

не замерзая без огня.

Зачаровать свои желанья,

прозрачно думать, слушать чутко…

Печальной музыкой рассудка

заполнить годы пустоты —

забыть, но не предать мечты.

А память о возможном друге,

как солнце осени на юге,

как нежность золота мимозы,

воображеньем создавать…

И, сохраняя в сердце слезы,

их никогда не проливать.

На юге осенью… о прошлом не жалея,

жить сдержанно и щедро на просторе.

Не ждать письма, не помнить утром снов.

За виноградником сосновая аллея,

спокойное на горизонте море

и волны у песчаных берегов.

Дорога в гору, где цветут агавы

и голубой, как небо, автокар

уходит в мир волненья, счастья, славы…

Юг, добрый юг… Тот, кто не ждет награды,

кто неудачлив, болен, грустен, стар,

о ком не помнит враг, кому друзья не рады,

тоскует так по свету твоему…

Нет в этом мире равного ему.

Свободны мысли от гипноза

влюбленности… но чувства те же.

Цветет на южном побережье

пушистым бархатом мимоза

и озером белеет море…

Бьет колокол – который час?

Проходит вечер в разговоре…

Как трудно каждому из нас:

тому, кто безрассудно любит,

тому, кого раздумье губит, —

у каждого своя тоска.

На берег вытянуты сети,

Всё помнит о минувшем лете,

мечтает и грустит слегка.

1939

Помню жестокие женские лица.

Жар иссушающий. Страх.

Как человек, поседела столица

в несколько дней, на глазах.

Долго над ней догорали закаты.

Долго несчастью не верил никто…

Шли по бульварам толпою солдаты —

в куртках, в шинелях, в пальто.

Не было в том сентябре возвращений

с моря и гор загорелых людей.

Сторож с медалью в аллее осенней

хмуро кормил голубей.

В каждом бистро, обнимая соседа,

кто-нибудь плакал и пел.

Не умолкала под песню беседа —

родина, слава, герои, победа…

Груды развалин и тел.

Может быть, нам это вместе приснилось

(благодарю за участье во сне),

а наяву ничего не случилось

в нашей сиротски любимой стране.

Правда едва ли бывает такою

(так, что нельзя прикоснуться рукою,

всё рассыпается в мертвой пыли).

Правда была бы богаче, печальней.

Так не уходят, как эти ушли…

Чайки кружились над белой купальней,

ласково флаг развевался вдали.

Море вечернее двигалось к югу

и возвращалось назад к берегам…

Мы ни о чем не напомним друг другу

и ничего не доверим словам.

Не надо поздних сожалений,

упреков совести не надо,

не верь жестокому уму.

Верь, безотчетно верь тому,

чему живое сердце радо, —

поля в сиреневом дыму,

по золотистому холму

ложатся молодые тени

лучистых легких облаков…

Не надо трудных объяснений,

изысканных и горьких слов.

Нет прошлого у нас с тобою,

но есть дарованный судьбою

сентябрьский, яркий, страстный цвет.

Должно быть, воля есть Господня

и в том, что опоздал ответ,

и в том, что я люблю сегодня

всей силой страсти и смиренья,

накопленной за столько лет…

Есть настоящее мгновенье —

что в том, что будущего нет?..

Октябрь

Я радуюсь осенним дням в Париже,

как будто мне их кто-то подарил,

Уже развязка с каждым часом ближе,

а сколько новых чувств, желаний, сил.

Какое небо, друг мой, и какою

надеждой полон вечер в октябре…

Так жизнь любить – и уходить с тоскою

о разделенности и ласковом добре.

Как щедро льется солнце, догорая…

Пусть я сдаюсь в бессмысленной борьбе

за право жить – я вспомню, умирая,

о праве только на любовь к тебе.

Прощаю всё – тоску и униженье,

благодарю за позднее тепло,

как прежде (ведь и это достиженье),

не зная злобы – и не веря в зло.

Самоубийца в час разлуки

не меньше любит жизнь, чем тот,

кто счастлив, праведно живет,

не зная настоящей скуки.

Кто их измерит, эти муки

за неоконченным письмом,

перед раскрытым в ночь окном?

Кто судит, по какому праву,

того, который пьет отраву

и этим искупает грех:

наверно, свой – быть может, всех.

Двенадцать месяцев поют о смертном часе…

А жизнь по-новому, как осень, хороша.

В ночном кафе, на вымершей террасе,

в молчаньи пьем и курим, не спеша.

Куда спешить нам… Вечность наступила —

мы даже не заметили когда.

Исчезли дни. Слились в одно года.

Лишь в смене месяцев по-прежнему есть сила

и безутешность памяти земной…

Минувшее – как темная звезда

в огромном небе, залитом луной.

Пила, любила, плакала и пела…

Чей это образ – неужели мой?

Ведь мне хотелось только одного:

полезного, живого дела,

которое, как друг, старело бы со мной,

любимого… но не было его.

Синеют вены на руке сухой…

А жизнь без остановки пролетела,

как поезд мимо станции глухой.

На что похожа