На бальной площади Согласья. Стихотворения. Проза - Лидия Давыдовна Червинская

где надежды нет и нет сомнений.

С непостижимой уму быстротой

в памяти стерлись война и победа.

Стихла тревога, заглохли восторги…

В Англии умер Георгий Шестой,

добрый Георгий.

Завтра хоронят монарха (и деда,

мужа и сына, брата, отца).

Завтра взойдет на престол королева

Елизавета…

Это история – нет в ней конца.

На фотографии, первая слева,

женщина в трауре. В скромной печали,

в будничной, вдовьей, покорной тоске.

Еле сквозит из-под черной вуали

профиль еще молодого лица…

А под перчаткой, на полной руке

два обручальных кольца.

Если это последние слезы,

если это прощальная весть,

значит то, что любили мы, всё-таки есть.

На камине осыпались чайные розы

грудой мягких, живых лепестков…

А напротив, в отеле, за каждым окном

обрывается счастьем коротким и сном

суета и тоска бедняков.

Если можно простить, умирая,

если сердце щадит нищета,

значит то, чему верили мы, не мечта,

не обман, а сложнейшая правда – такая,

о которой по-своему помнит поэт.

Одинокий фонарь, как луна среди туч,

и сквозь шторы потертые падает луч

на прозрачный, как призрак, букет.

Кладбища… дороги… океаны…

Из портов исчезли корабли,

скрылись в облаках аэропланы,

и в чужие города и страны поезда ушли.

Сколько хоронили, провожали,

сколько было памятных утрат…

Сколько раз сливались с небом дали

и бледнел закат.

Но когда я расстаюсь с тобою

– сколько было этих вечеров, —

я с тоской прислушиваюсь к бою

башенных часов.

Каждый раз от страха расставанья

– и откуда этот страх возник —

вместо слов, простейших слов признанья,

вырывается со дна сознанья

только жалкий крик.

Эти слова относились ко мне,

может быть даже к тебе относились.

Мысли – и, кажется, чувства – двоились,

небо светлело в широком окне…

И говорила о нашей судьбе

шепотом быстрым цыганка, гадая.

Что она знает? Совсем молодая,

в огненном платье, с наивным лицом…

Хлопоты, деньги, дороги, разлуки.

Бубны. Казенный (к чему это) дом.

Черная дама – как сердце забилось…

Карты тасуют красивые руки.

Счастье? Мелькнуло в колоде и скрылось

под злополучным тузом.

Эти слова и ко мне относились,

может быть, не до конца, не вполне…

Эти слова относились к тебе.

Мы не заметили и покорились

каждый своей одинокой судьбе.

Март

Неясным полон обещаньем

густой и белый воздух марта.

Не поздно ли? Жизнь пролетела

между сближеньем и прощаньем.

А было дело. Много дела

в стране Паскаля и Декарта.

В стране горячих начинаний

и совершенного ума,

где на померкшем камне зданий

неизгладимые годами

для всех заветные слова:

Свобода, Равенство и Братство.

Такое сложное богатство

так щедро было нам дано.

А мы по-своему живем,

живем с закрытыми глазами,

не видя скромной красоты.

И по-сектантски бережем

неисполнимые мечты —

о чем?..

Те, которых не осудят,

но кто долго ждет суда.

Те, кого под утро будят

мартовские холода.

Те, кто убивает время —

– за минутами года, —

оттого что не хватает

краткой жизни на земле.

Те, кто сеет правды семя,

привыкая жить во зле.

Кто взаимности не знает

и, прощая все измены,

грустно любит – за двоих.

Кто не помнит перемены

и годами видит то же

небо, левый берег Сены…

Те, кто кажется моложе

современников своих,

но которых в белом зале

ждет за ширмою кровать…

Те, которым на вокзале

стыдно счастья пожелать.

Вечером весенним и морозным

почему-то призрачным и грозным

показался Северный вокзал.

Каждый на прощание сказал

то, что полагается сказать,

что исчезнет с дымом паровозным.

Возникали в памяти опять

все полузабытые приметы.

Страшными казались все предметы

в мутном свете пестрых фонарей.

И хотелось всем, чтобы скорей

наступил конец…

Что-то дрогнуло в другом конце перрона.

Легкий треск закрывшихся дверей

и в тумане из окон вагона

пятна лиц, платков, улыбок, рук…

Поезд тронулся лениво, еле-еле,

под знакомый монотонный стук.

И казалось, что в железном теле

бьется сердце всех земных разлук,

всех переселений, всех изгнаний,

всех отъездов – навсегда, на срок.

Оборвав взволнованный поток

просьб, невыполнимых обещаний,

резко, близко прозвучал свисток.

Вот оно: конец.

Я жду тебя – я чуда жду.

Я, словно обновляясь в боли,

живу в отчетливом бреду,

где много памяти и воли.

Где столько вечеров свободных

и суеты в дневных делах…

В итоге всех тревог бесплодных

всё тот же нестерпимый страх

разлуки новой, возвращенья —

вся мука близости непрочной.

Как верен горю человек,

как страстно ищет воплощенья

любовь поэтов и калек…

Но платонически-порочной

она останется навек.

«На кладбище уже почти весна…»

Памяти Д. Л. Гликберга

На кладбище уже почти весна,

а на земле у вырытой могилы

лежат венки из жарких зимних роз,

и странная – как ночью – тишина.

Мы, отзываясь на чужое горе,

хороним мир отцов, родной и милый,

доверчиво не сдерживая слез.

О чем же было волноваться, споря,

к чему стремиться столько долгих лет,

когда так ясно: смысла жизни нет,

как нету смысла воздуха и моря.

Есть времени законное теченье.

Есть смерть-разлука. Замкнутость могил.

И есть непостижимость воскресенья

даже для тех, кто верит и любил.

Что в том, что мне бывало