Окно в Союз 2 - Кабир Ким

аккумулятора, зарядник прилагался. Потом придам заряднику неблагородный вид, разберу и смою надписи на компонентах, если они есть. Придётся повозиться, но ничего страшного, дело мастера боится.

И, наконец, Тамара.

Ноги сами принесли меня к островку парфюмерии Gamma D’ORO посреди галереи. Стеклянные колбы, золотые крышечки, девушки-консультанты в униформе. В 80-х французские духи были валютой, символом статуса и лучшим подарком. Но тащить оригинальный «Шанель» в современной упаковке — риск. Да и банальность, извините. А вот современные запахи, которых ни у кого нет и ещё лет сорок не будет — это стиль. И стойкость такая, что за день не уйдёт.

— Добрый день! — улыбнулась мне девушка с бейджиком «Алина». — Ищете что-то конкретное или помочь с выбором?

— Здравствуйте, Алина, — я улыбнулся в ответ, чувствуя себя уверенно. — Мне нужно два аромата. Что-то очень женственное, цветочное, с пудрой… Знаете, как старая школа. И что-то вечернее, роскошное.

— О, я поняла! — она порхнула к полкам. — Попробуйте вот этот. Это Meteorites от Guerlain. Фиалка, ирис, лёгкая пудра. Очень нежный.

Она взяла флакон-пробник, брызнула на полоску бумаги, протянула мне. Я вдохнул. Да, это оно. Запах интересной женщины, чистоты и весны. Тамаре пойдёт идеально.

— Беру, — кивнул я. — А второй?

— А для вечера — The One от Dolce Gabbana. Верхние ноты: персик, личи, мандарин и бергамот. Средние ноты: лилия, слива, жасмин и ландыш. Базовые: ваниль, амбра, мускус и ветивер. Очень шлейфовый и тёплый.

Я замахал руками. — Да я не запомню это всё, девушка! Но возьму.

Второй аромат был гуще, слаще, он обволакивал. Я представил Тамару в нарядном платье, с этим ароматом на коже… Сердце пропустило удар. Старый дурак влюбился как мальчишка.

— Заверните оба, — сказал я, доставая карту. Упаковку самую простую, без логотипов, если можно. Каждый флакон отдельно.

— Конечно, у нас есть крафтовые пакеты, — улыбнулась Алина. Отвык я от улыбающихся продавщиц за эти месяцы в Куйбышеве.

Выходя из торгового центра, я чувствовал себя Дедом Морозом. Рюкзак, купленный тут же, в спортивном (простой, чёрный, городской), приятно оттягивал плечо.

Обратно ехал молча, глядя, как закатное солнце красит в золото высотки Самары. Решение принято. Я возвращаюсь. Не потому, что мне здесь плохо, а потому, что там остались незавершённые дела. И с прежней стратегией не менять историю глобально — куда мне, — а сделать жизнь конкретных людей чуть светлее.

Дома я действовал спокойно. Уложиться. В душ — смыть с себя этот мир. Одеться в то, в чём пришёл. В отдельную вещевую сумку собрал одежду по сезону, что попроще: осеннюю куртку с подкладкой, термобельё, носки-трусы, футболки, пару чёрных вьетнамских джинсов, пару шариковых дезодорантов. Осмотрел себя. Контраст был разительным. В ростовом зеркале прихожей на меня смотрел скромный советский трудяга.

Проверил карманы. Справка, деньги (остаток советских рублей, семьсот тридцать вышло). Мультитулы, клеммники, флаконы с духами, прочие инструменты, кофе, фонарик — всё нашло своё место в рюкзаке.

На часах было 23:45. Время поджимало.

Я выключил свет, вышел из квартиры и вынес сумку с рюкзаком к лифтам. Потом закрыл дверь квартиры, убрал ключ в щиток, на старое место. Вышел к лифтам, повторил историю с ключом теперь уже от тамбура. Снёс вещи на лестничную клетку. В подъезде было тихо, только где-то на верхних этажах подлаивала мелкая собака. Я надел рюкзак, взял в руки сумку и спустился в лифте на первый этаж. Вот и моё заветное окно, в котором столько раз доводилось открывать портал. Сердце колотилось где-то в горле. А вдруг не сработает? Вдруг «волна» изменений закрыла проход?

Я посмотрел на стекло. В нём отражалась лампочка подъезда и моё напряжённое лицо.

Положил руку на раму. Закрыл глаза. Сосредоточился на ощущении вибрации, того странного электрического зуда, который предшествовал открытию портала. Вспомнил запахи Куйбышева, цвет стен в подъезде 81-го, скрип пружины его тяжёлой двери.

— Давай, — прошептал я. — Пора. Меня люди ждут.

Под пальцами стекло стало тёплым. Воздух вокруг загустел, по ушам ударило беззвучной волной. Я открыл глаза. Стекло пошло рябью, как вода от брошенного камня. Сквозь мутную пелену проступали очертания совсем другого двора: неяркий фонарь, подстанция, лавочка у подъезда, выбивалка для ковров.

Окно открылось.

Но проём был каким-то нестабильным. Края его дрожали, светясь тусклым фиолетовым светом. Похоже, энергии не хватало. Я чувствовал это физически — как просадку напряжения в сети, когда сосед включает сварочный аппарат. «Это, наверное, мой груз, — подумал я отрешённо. — Хватит ли сил протащить себя и столько вещей из другой реальности?» Казалось, каждый грамм материи из будущего сопротивлялся.

Таймер в голове тикал. Три минуты на проход, но это в обычном состоянии, когда переходил налегке. А сколько портал протянет сейчас? Не спалить бы его!

Я глубоко вдохнул, уловил момент, когда яркость свечения набрала максимум, швырнул сквозь плёнку портала сумку и снятый рюкзак. Плеснуло фиолетовой волной, вещи исчезли за барьером. Пора бы и самому.

Я протянул ладони вперёд, и золотистая плёнка обволокла руки.

Экспресс «Самара — Куйбышев» отправился.

Глава 5

Вместо плавного перехода меня сначала тряхнуло так, словно я схватился за фазу.

В ушах зазвенело, а пространство вокруг сгустилось, став вязким, как гудрон. Меня тащило не туда. Я чувствовал это каким-то новым чувством, которое, кажется, отвечало за управление порталом. Сопротивление среды нарастало. «Зря я столько вещей потащил с собой, — мелькнуло понимание. — Здесь себя бы протащить, и так еле-еле портал открыл. Да и странный он какой-то был, выдохшийся, как постоявшая бутылка лимонада. Как же это я так…»

Рывок.

Меня выплюнуло обратно в тамбур. Я упал на одно колено, судорожно хватая ртом воздух, и тут же закашлялся. Переход точно состоялся, потому что запах стал другим. Я дышал не воздухом Самары-2025. Но и не воздухом Куйбышева-1981. Воняло. Резкий, бьющий в нос запах кошачьей мочи, и немытого пола или гниющего половика. Быстрый взгляд в поисках вещей. Вот они, рядом, на этом вонючем полу. Я поднял голову, уже понимая, что не увижу знакомых синих стен своего подъезда на Ташкентской.

Стены были исписаны чёрным маркером и баллончиками. «Цой жив», «Ельцина на рельсы!», какие-то кривые свастики. Штукатурка в тамбуре местами осыпалась, обнажая дранку, словно гнилые зубы. Под ногами валялись окурки, пустая пачка из-под сигарет Magna, какие-то мелкие стеклянные осколки и клочки грязной ваты.

А на стенде для объявлений у почтовых ящиков висело месиво пёстрых