Окно в Союз 2 - Кабир Ким

верхний шпингалет, а в стаканчик нижнего вставил кусочек резины, чтобы тот не закрылся под собственной тяжестью. Прикрыл створки и изнутри прихватил их куском изоленты за раму. Снаружи выглядит закрытым, ветром не распахнёт, но если надавить в нужном месте…

Я поставил сумку на землю, огляделся. Никого.

Достал из кустов два припасённых кирпича, встал на них. Упёрся ладонями в раму, тихонько надавил. Древесина скрипнула, изолента поддалась, и створка податливо пошла внутрь. Есть контакт.

Теперь забросить вещи.

Я поднял рюкзак. Он не был слишком тяжёлым. В нём лежали те самые клеммники, мультитулы, фонарик и кофе, духи для Тамары. Хрупкое. С рюкзаком надо нежнее — в нём были вещи, которые здесь стоили дороже золота, потому что их просто не существовало. Я просунул рюкзак в щель, стараясь не задеть стекло застёжками, и аккуратно опустил его на пол комнаты. Глухой звук, когда тот упал набок, показался мне грохотом пушки в ночной тишине. Я замер. Вроде тихо.

Теперь сумка с одеждой. Я поднял её на уровень груди, мышцы заныли, напоминая об усталости. Не мальчик, весь день на ногах. Пропихнул в проём, перевалил через подоконник. Сумка мягко шлёпнулась на коврик.

Остался я сам.

Я ухватился за подоконник, подтянулся. Чёрт, как же тяжело. Тело вроде и помолодело, но усталость сказывалась. Я закинул правое колено на подоконник, чувствуя себя неуклюжим медведем, лезущим в теремок. Штанина зацепилась за что-то, я тихо и коротко матюкнулся и услышал голоса на улице.

Смех. Негромкий, молодой, беззаботный смех. Звук шагов по асфальту.

Я замер, распластавшись на подоконнике, ни там, ни тут. Ноги торчали наружу.

Из-за другого угла общежития, со стороны главного входа, вывернула компания. Трое парней в милицейской форме, расстёгнутой, с фуражками на затылках. Молодняк. Сержанты или очень младшие лейтенанты, возвращающиеся с гулянки или позднего дежурства. Они шли прямо по дорожке, проходящей метрах в десяти от моих кустов.

— … а она мне и говорит: «У вас, товарищ сержант, глаза такие строгие!» — заливался один, размахивая руками. — А я ей: «Это не строгость, это бдительность!»

— Да брешешь ты всё, Серёга! — хохотнул другой, пихнув рассказчика плечом. — Она просто на твои новые сапоги смотрела!

Они приближались.

Если они сейчас повернут голову налево… Если хоть один из них решит отлить в кустах на углу общаги… Меня увидят. Картинка будет маслом: новый электрик лезет ночью в окно. Вопросов будет — не разгребёшь. И ладно бы просто нарушение режима, но если дело дойдёт до осмотра комнаты и содержимого рюкзака и сумки… Это уже не просто выговор, и обвинение в нарушении режима проживания или даже в спекуляции покажется мелочью. Слишком большая концентрация нездешних предметов.

Я вжался в подоконник, стараясь слиться с тенью. Сердце стучало так громко, что мне казалось, его слышно на весь квартал.

— Слышь, мужики, — вдруг остановился третий, самый высокий. — Там что, окно открыто на первом этаже? Створка? Вроде не май месяц.

Он смотрел прямо в мою сторону.

У меня похолодело внутри. Заметил. Глазастый страж порядка.

— Да проветривают, наверное, — отмахнулся «Серёга». — Пошли уже, спать охота, сил нет.

— Не, ну подозрительно… — протянул высокий, делая шаг в сторону газона.

Времени на раздумья не оставалось. Я использовал этот момент колебания. Резко, но плавно я перенёс вес тела внутрь, скользнул головой вперёд и, сгруппировавшись, беззвучно стёк на пол своей комнаты и бесшумно прикрыл створку.

Снаружи послышались шаги. Хрустнула ветка.

— Ну что там, Коля? — ставший глухим из-за прикрытого теперь окна голос Серёги звучал уже раздражённо. — Завязывай, в кусты ещё полезешь сейчас.

Я услышал, как кто-то подошёл к самым кустам. Луч карманного фонарика мазнул по потолку моей комнаты, пробежал по стене, зацепил край шкафа. Я молча сидел на полу. Лишь бы он не пошёл ближе и не заметил кирпичи.

— Темно, — буркнул голос. — Вроде закрыто. Показалось, может. Блик какой.

— Вот именно, показалось! — заржал второй. — Меньше пить надо, сыщик. Пошли спать, завтра подъём в шесть. Вернее, уже сегодня.

Шаги зашуршали прочь, удаляясь. Голоса стихли, сменившись скрипом входной двери и недовольным бубнежом вахтёра.

Я выдохнул. Воздух со свистом вырвался из лёгких.

Пронесло. На тоненького, как говорится, но пронесло.

Я лежал на полу, в окружении своих трофеев из будущего, и улыбался в темноту. Тело протестовало, колени подрагивали, но я был здесь.

Я вернулся.

* * *

Утро понедельника встретило меня не ласковым лучом солнца, а ощущением, будто по мне всю ночь ездил гусеничный трактор. Причём ездил старательно, с разворотами на месте.

Разлепить глаза стоило невероятных усилий. В голове шумело, как в трансформаторной будке под нагрузкой, а мышцы ныли так, словно я вчера не через окно лазил, а разгружал вагон с цементом. Видимо, скачки туда-сюда через временно́й барьер, да ещё и с полными сумками контрабанды, даром для организма не проходят. Я лежал, глядя в побелённый потолок, и всерьёз размышлял, хватит ли у меня сил просто дойти до умывальника.

Вставай, Константин. Труба зовёт. Вернее, зовёт мочевой пузырь и чувство голода, которое, вопреки усталости, заявило о себе громким урчанием. Я сел, спустив ноги на холодный пол. Взгляд упал на рюкзак и сумку, стоя́щие в углу. Мои сокровища из двадцать первого века. Оставлять их на виду было нельзя. Конечно, комендант вряд ли придёт с обыском, но бережёного бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт, как шутили жильцы нашего общежития. Я перетащил вещи к шкафу. Парфюм для Тамары, кофе, инструменты — всё это нужно было спрятать от случайного взгляда. Запихнул вещи на самую нижнюю полку, завалил сверху чистой ветошью. Сойдёт для сельской местности, потом сделаю тайники в подвале или каптёрке. Или и там, и там. Подальше положишь — поближе возьмёшь.

Умывание ледяной водой немного прочистило мозги, но бодрости не прибавило. В зеркале отразилась помятая физиономия с красными глазами. Пришлось тереть лицо мокрым полотенцем, чтобы хоть как-то вернуть ему человеческий облик. Надев чистую рубашку и брюки, я поплёлся в столовую.

Запахи общепита, которые обычно вызывали у меня ностальгический аппетит, сегодня казались слишком резкими.

В зале было шумно. Милиционеры завтракали, стучали ложками, громко смеялись. Я взял поднос, механически поставил на него тарелку с рисовой кашей, щедро политой растопленным сливочным маслом, и стакан сладкого чая. Есть не хотелось, но надо. Организм явно требовал калорий для восстановления.

Я выбрал столик в углу, подальше от основного потока, и принялся ковырять