Окно в Союз 2 - Кабир Ким

красивая. Символ эпохи. Я смотрел на неё пару секунд, потом перевёл взгляд на своё отражение в тёмном стекле окна. Оттуда на меня смотрел мужчина в расцвете сил. Без морщин, без седины, с крепкими плечами. Но глаза… Глаза остались теми же. Глаза человека, который прожил шестьдесят лет и видел то, что этому молодому отражению ещё только предстояло бы увидеть, если бы не этот чёртов портал.

Я сел на кровать, которая жалобно скрипнула пружинами, и развернул «Правду». Крупные заголовки кричали о трудовых подвигах, о перевыполнении планов, о борьбе за мир во всём мире. Буквы плясали перед глазами, но смысл едва доходил до сознания.

«…Труженики Нечернозёмной полосы рапортуют о досрочном выполнении обязательств…»

Перед мысленным взором снова встала картина: перекошенное лицо бандита, хруст кости, его падение, вой. Правильно ли я поступил? С точки зрения закона — это тяжкие телесные. Ничего хорошего, если поймают.

Но он уже наносил мне тяжкие телесные. Покалечил меня. Чуть не убил. Ограбил. И я теперь был уверен, что моё выживание летом было заслугой энергии порталов, а не его недоработкой. Он почти убил меня тогда, а сейчас я просто вернул долг, да и то неполной мерой. Но ему хватит, я уверен. Бегать за жертвами ему больше не придётся.

Я перевернул газетную страницу. Фотографии механизаторов на фоне бескрайнего поля. Улыбки, солнце, уверенность в завтрашнем дне. Завтрашний день… Знали бы они, какой завтрашний день может их ждать через десять лет. Эта мысль кольнула привычной горечью, но я отогнал её. Я же этой ночью не остался там, в прокля́тых девяностых, смог сбежать.

Усталость накатила внезапно, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Веки налились свинцом. Я отложил газету, даже не дочитав страницы. Разделся, аккуратно повесил одежду на спинку стула. Привычка к порядку — это то, что остаётся с тобой в любом времени. Но чистить зубы сил уже не было. Утром.

Лёжа в темноте и слушая, как за стеной еле слышно бубнит чьё-то радио, я закрыл глаза, и последнее, что я почувствовал перед тем, как провалиться в сон, был запах типографской краски от газеты, лежащей на тумбочке. Запах страны, в которой я сейчас жил.

Запах Союза.

* * *

Приёмный покой Первой городской больницы имени Пирогова никогда не был похож на санаторий. Тусклые лампы дневного света, запах медикаментов и грязной одежды, обшарпанные стены. Здесь, в коридоре, где на кушетках и стульях жались друг к другу жертвы бытовых скандалов, пьяных драк и неудачных падений, время текло вязко, как густой сироп. А в кабинете первичного осмотра травматологии атмосфера сейчас вообще была накалённой.

— А-а-а-а! Суки! Больно же, ну что вы делаете⁈ — истошный вопль пациента разрезал спёртый воздух кабинета, заставляя молоденькую медсестру испуганно вздрагивать.

Старший лейтенант милиции Никаноров поморщился, словно от зубной боли.

Он стоял у окна, заложив руки за спину, и с усталым, но цепким интересом наблюдал за происходящим. Следователь сегодня был в составе дежурной группы по Управлению, и их вызвали в «травму», когда привезённый по «Скорой» пациент с тяжкими телесными заявил врачу, что на него напали в парке. Группа приехала в больницу почти одновременно со «Скорой», доставившей пострадавшего. Пострадавший же, молодой, но уже изрядно потасканный жизнью мужчина с бегающими глазками и лицом, на котором явно читалось отсутствие высшего образования, вопил, лёжа на носилках, что поставили прямо на стол.

— Гражданин Сивцов, прекратите истерику, — спокойно, но настойчиво повторил Никаноров. — Врач делает свою работу. А вы лучше сосредоточьтесь на моих вопросах. Опишите нападавшего и обстоятельства нападения, пока вам наркоз не дали. Будет шанс поймать его по горячим следам.

— Да какой там наркоз! — проворчал пожилой врач-травматолог, поправляя очки на носу и глядя на неестественно вывернутое колено пациента. — Ему анальгетик скорая кольнула, шину наложили, привезли. Он же ещё и под мухой! Сначала рентген, а наркоз — это если на операционный стол, коли связкам конец. А очень похоже — им таки конец! Если кость сломана, то связки заведомо растянуты или порваны из-за смещения. Сустав сильно деформирован.

Сивцов, услышав диагноз, снова завыл, хватаясь руками за края носилок. Его лицо, покрытое крупными каплями пота, было серым, как больничная простыня.

— Кто это сделал, Сивцов? — Никаноров шагнул ближе, нависая над кушеткой. — Говорите, пока в сознании. Вы нападавшего знаете? Или компанию? Такие травмы на ровном месте не получают. Это не с табуретки упасть.

Пострадавший скосил глаза на милиционера. В его взгляде не было ничего, кроме боли, и он прикусил нижнюю губу до крови.

— Не разглядел я… — прохрипел он, сглатывая вязкую слюну. — В парке… Шёл, никого не трогал, остановился поссать… И тут этот… мужик какой-то, в светлой куртке, немолодой… Я ему даже сказать ничего не успел! А он сразу ударил меня! И убежал!

— Вот так вот на ровном месте, значит? — скептически переспросил Николай Алексеевич, доставая блокнот. — Вы ему ничего, а он подошёл и сразу ногу вам искалечил за здорово живёшь? — Следователь сменил тон. — Ты мне здесь сказки не рассказывай, Аркаша. Я тебя помню, ты у нас по «хулиганке» проходил года три назад. Такие, как ты, просто так в подворотнях не гуляют и теней не боятся. Ты его ограбить хотел⁈ Ну⁈

— Я просто поссать хотел! — Сивцов зажмурился от очередного приступа боли, когда врач ощупал коленную чашечку. — А-а-а! Дайте ещё обезбола, коновалы!

— Раздевать надо, — безапелляционно заявил врач, вытирая руки полотенцем. — Штанину стягивать — дополнительно травмировать. Резать штаны придётся.

— Не надо резать! — вдруг встрепенулся Сивцов, пытаясь приподняться на локтях. — Я что, без штанов потом тут? Они денег стоят!

Врач только хмыкнул, кивнув медсестре.

— Выбирать не приходится. Людочка, ножницы Листера.

Медсестра, та самая, что вздрагивала от криков, теперь с решительным видом подошла к столу. В её руках блестели ножницы довольно специфической формы. Хруст разрезаемой плотной ткани, сопровождаемый стонами Сивцова, был неприятен, и следователь вздрогнул.

Он внимательно следил за процессом. Опыт подсказывал ему, что именно в такие моменты, когда человек лишается одежды, он становится наиболее уязвимым и открытым — во всех смыслах. Одежда — это броня, это статус. Голый человек морально подавлен.

Людочка разрезала штанину от низа до самого верха, обнажая синюшную, отёкшую ногу. Затем принялась за вторую штанину, стараясь не тревожить повреждённую конечность. Сивцов скулил, закусив теперь уже кулак.

— Так, а это у нас