Спартак. Легенда и реальность - Владимир Анатольевич Горончаровский

солдат, удвоить численность своего войска. Как только в Кумы...» (Sallust. Hist. III. 96). Судя по незаконченной фразе Саллюстия, Вариний отвел свою армию на переформирование в сторону богатого торгового города Кумы, когда-то бывшего одним из главных центров греческого культурного влияния на Рим. Вряд ли ему удалось найти там испытанных ветеранов для пополнения своих военных сил. Скорее это были наспех собранные случайные люди, совсем не рвавшиеся в бой. Боевые качества подобных новобранцев всегда оставляли желать лучшего. В аналогичной ситуации применительно к событиям более позднего времени Тацит писал: «...хотя этим солдатам недавно дали значки и оружие, принятые в нашей армии, они, по сути дела, остались прежними ленивыми и распущенными греками» (Tac. Hist. III. 47).

Полученная Спартаком передышка и ускоренное обучение его воинов не пропали даром. Когда Вариний отважился напасть на их новый лагерь, то был разбит наголову. Вопреки здравому смыслу, он неосмотрительно повел «быстрым шагом к лагерю новых и незнакомых ему беглых солдат, к тому же напуганных чужими неудачами, хранящих молчание и вступающих в сражение вовсе не с тем мужеством, какое от них требовалось». Между тем среди вождей восстания вспыхнули раздоры из-за плана дальнейших действий. Саллюстий писал: «Крикс и его соплеменники — галлы и германцы[46] — рвались вперед, чтобы самим начать бой, а Спартак отговаривал их от нападения» (Sallust. Hist. III. 96). Вероятно, его план заключался в том, чтобы дать противнику растратить силы при штурме лагеря, а потом нанести ему неожиданный удар. Детали этой битвы нам неизвестны, зато итог очевиден: Ва-риний потерпел поражение и потерял свои полевые укрепления. К тому же он утратил в столкновении со Спартаком коня, ликторов и чуть было сам не попал в плен.

Видимо, умелые действия Спартака как полководца способствовали установлению более тесной связи между ним и армией, сформированной под его началом. Отнятые в ходе успешных сражений с преторами Клавдием и Варинием фасции мятежники отдали своему предводителю (Flor. III. 20. 7). Отсюда можно сделать вывод о том, что в итоге у него оказалось такое количество этих знаков власти, какое положено консулу, то есть двенадцать. Вряд ли приходится сомневаться в том, что с этого времени Спартак носил консульское облачение, набрал ликторов и пользовался этими символами достоинства высшего должностного лица, чтобы еще больше возвыситься в глазах своих воинов, и прежде всего тех италийцев, которые встали на его сторону. Этот момент достаточно показателен, поскольку вожди предшествующих рабских восстаний против могущественного Рима среди своих приверженцев, в основном восточного происхождения, предпочитали возлагать на себя знаки царской власти.

.......................

Римский полевой лагерь

Римские воины периода поздней Республики.

Деталь рельефа алтаря Домиция Агенобарба

(ок. 100 г. до н. э.)

Глава 4

От Лукании

до Цизальпинской Галлии

Опьяненные военными успехами, многие из восставших требовали идти навстречу врагу, «полагаясь безрассудно на прибывающие к ним огромные силы и на свою храбрость... большинство же — из-за того, что, будучи рабами по натуре, хотели лишь пограбить и проявить свою жестокость.» (Sallust. Hist. III. 98). В конце концов Спартак сумел доказать, что следует, не вступая в соприкосновение с противником, двинуть армию в соседнюю область — Луканию, чтобы пополнить ее отборными воинами из числа рабов-пастухов. С помощью подходящего проводника из числа пленных отрядам рабов удалось незаметно подойти к Луканским Нарам, а оттуда так же скрытно, на рассвете, — к Форуму Анния. Правда, тайну выбранного маршрута движения удавалось сохранять только на первых порах. Видимо, весть о приходе долгожданного избавления явилась той искрой, которой недоставало, чтобы пожар мятежа полыхнул во всю силу и стал распространяться со скоростью, опережавшей движение армии восставших. Повсюду запылали усадьбы рабовладельцев, а над ними самими вершились суд и расправа. Сдерживаемые до тех пор страсти вырвались наружу. Пренебрегая приказом вождя, повстанцы хватали и насиловали девушек и матрон, «поджигали дома, а многие местные рабы, естественные союзники беглых, тащили добро, спрятанное их господами, и самих их вытаскивали из потаенных мест; гнев и произвол варваров не знал ничего святого и запретного» (Sallust. Hist. III. 98). Эта ситуация близко напоминает уже упоминавшиеся события конца II в. до н. э. на Сицилии, когда «чернь... из зависти, под видом рабов, устремившись по деревням, не только расхищала имущество, но и сжигала виллы» (Diod. XXXIV. 2. 48). Подобные дикие выходки сильно вредили Спартаку, подрывая его авторитет среди италийского населения. Он пытался пресекать бесчинства своих воинов и даже велел с почестями похоронить знатную римскую матрону, «которая, не перенеся позора бесчестья, сама лишила себя жизни». Как сообщает Павел Орозий, на ее погребении «устроили гладиаторские бои с участием четырехсот пленников — разумеется, что те, кто должен был быть предметом зрелища, стали зрителями — действуя скорее как мастера гладиаторов, нежели как руководители войска» (Oros. V. 24. 3). Впрочем, здесь можно усмотреть определенную долю «черного юмора», особенно если в завещание высокопоставленной дамы было включено требование провести на погребальной церемонии гладиаторские поединки. Видимо, это своего рода перевертывание социальных отношений в виде опыта организации игр с участием гладиаторов-римлян отвечало взглядам бывших рабов на восстановление справедливости. К тому же в условиях периодически возникавших проблем с нехваткой продовольствия пленные становились слишком тяжелой обузой. В любом случае, размах представления был по тем временам потрясающим. Никто до тех пор не слышал, чтобы одновременно сражались 200 пар бойцов. Этот рекорд был перекрыт только через восемь лет, когда Юлий Цезарь, дожидаясь должности эдила, устроил игры в честь покойного отца и выставил на арену сразу 320 пар гладиаторов, одетых в доспехи из чистого серебра. В 56 г. до н. э. Цицерон вспоминал о грандиозных зрелищах, организованных Спартаком, в связи со священными играми, устроенными, как он считал, по его примеру народным трибуном Клодием. «Ты, — обращаясь к нему, говорил Цицерон, — на одни места пустил рабов, а с других согнал свободных» (Cic. De harusp. 12. 22–26).

Война продолжалась, и вскоре развернулась новая битва, в которой потерпел неудачу еще один римский военачальник, уже упоминавшийся Гай Тораний: его лагерь тоже был разгромлен рабами. После этого поражения почти вся Южная Италия оказалась во власти восставших. Они двинулись туда по Попилиевой дороге, которая вела из Капуи в Регий, к Мессинскому проливу. Снова и снова на этом пути вспыхивала жестокая резня, горели загородные виллы и поселения, страшному опустошению, грабежам и кровопролитию подверглись Нола и Нуцерия в Кампании, затем Консенция, Фурии и Метапонт