Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

Они связали мне руки за спиной и повели к родителям. Я бы отдал все на свете, лишь бы избежать этой встречи в сложившихся обстоятельствах.

Мое появление привело домашних в неописуемый испуг, особенно матушку, она едва не лишилась чувств. Все вокруг лили слезы, лишь я один стоял как столб и не мог выдавить из себя ни слезы, ни единого слова. Моя семья не спала всю ночь и беспрерывно оплакивала меня.

Утром явился пристав и отправил меня в крепость Эребру. Разумеется, по пути я пытался бежать, но куда там! Меня тут же схватили и отделали как следует, дабы отбить охоту к побегу, и вдобавок заковали в наручники. По прибытии в крепость на меня надели еще деревянную колодку и заточили в темницу с зарешеченным окном и тяжелым железным запором на двери. В этом благословенном месте я встретил множество собратьев по несчастью, которые уговаривали меня не бояться. Мне даже посчастливилось увидеть Майю. Она так похудела и осунулась, что сердце мое сжалось. Когда я смог перекинуться с ней парой слов, она горько пошутила, что благодаря тюремному рациону избыточная тучность ей не грозит. Я передал ей из своих денег сколько мог, и кое-что из того, что успел захватить из дома.

Глава XVI

Умонастроения друзей по несчастью и песни узников. – Судебное расследование, приговор и наказание. – Примирение с родителями. – Вражда односельчан. – Вновь на поиски приключений

Общая беда погасила нашу вражду. Я с благодарностью вспоминал, что Майя, если не считать ее опрометчивого поступка, вызванного вспышкой гнева, всегда была преданным другом. Почтенной братии, делившей со мной неволю, я рассказывал о своих похождениях, особенно их позабавило мое умение прикинуться женщиной, они сочли это беспроигрышным козырем. Вот выйдешь на волю, говорили они, и безо всякого труда и риска доберешься до богатства толстосумов.

Среди моих новых товарищей был один по имени Сильвер-Ян, он прославился на всю Швецию своими хитроумными воровскими приемами. Сильвер-Ян строго предостерег меня:

– Никогда не обворовывай бедных, разве лишь в случае крайней нужды. Бери пример с меня. Я забираю у богатых и отдаю бедным. Никогда не действуй силой, только хитростью. Не пей лишнего: попадешься пьяный – не будут тебя уважать.

Он давал мне и другие бесценные советы: например, обзавестись набором отмычек и прочим воровским инструментом. Мы стали с ним закадычными друзьями, благодаря его увлекательным рассказам я часто забывал о суровом наказании, которое меня ожидало.

Меня и Майю отправили в суд вдвоем. Я, насколько мог, старался облегчить ее участь. Научил ее, как отвечать на вопросы, чтобы отвести от родителей подозрения в пособничестве, велел ни в коем случае не сознаваться в том, что она знала о моих кражах. Что касалось меня самого, то я опровергал все обвинения в воровстве, кроме того, что брал без ведома родителей их деньги. При обыске в доме Майиного отца нашли ворованный суконный кафтан, который я раньше украл вместе с лошадью и санями возле придорожного трактира. Чтобы вызволить беднягу из этой беды, я сказал, будто бы тот кафтан ему продал.

В следующий раз нас отвезли в суд на провозглашение приговора. Меня приговорили к сорока ударам розгами, а Майю за недонесение – к двадцати суткам тюрьмы на хлебе и воде. Обязанность высечь меня возложили на моих родителей, а несчастной Майе надлежало продолжить водолечение в крепости Эребру. Публичное покаяние в церкви я должен был принести в родном приходе. Вот это было настоящее наказание. В приходе меня каждая собака знала! От позора я глаз не смел поднять. В конце концов пастор отпустил мне грехи.

Из церкви я сломя голову помчался в родительский дом. Мне стыдно было смотреть в глаза домашним, я был отщепенцем среди родных. Тем не менее сестры пытались меня приободрить.

– Ты низко пал, Лассе, – говорили они. – Поэтому отныне ты должен честной жизнью искупить свою вину! Иди и моли родителей о прощении и обещай больше никогда не причинять им душевную боль своими дурными поступками. Поверь нам, ты снова будешь ими так же любим, как и прежде, время всех рассудит, и рано или поздно твои прегрешения забудутся.

Окрыленный заступничеством сестер, я смиренно молил батюшку и матушку о прощении. Примирение наше сопровождалось потоками слез и изъяснениями в любви. Мои добрые родители обняли меня и простили от всего сердца.

Итак, я вновь был любимый сын батюшки и матушки, ко мне постепенно возвращалась прежняя веселость, однако теперь за мной постоянно следило недреманное око либо отца, либо матери, ибо я по-прежнему не горел желанием работать. Родители задали мне шутливый вопрос: могу ли я помянуть тюрьму хоть чем-то хорошим? Я ответил, что, конечно, в тюрьме приятного мало, но в то же время там было много неунывающих возмутителей порядка: закованные в железо, они не теряли присутствия духа и надеялись на лучшее. Никто из них не испытывал раскаяния, все только и думали о том, как истребуют у жизни свое, когда окажутся на воле. Еще они пели, и песни их были об одном и том же: главное – не отчаиваться и не унывать. Родители попросили меня спеть им что-нибудь из таких песен. Я спел им:

Духом не падай, хоть долог тут срок:

Зато из казны тебе каждые сутки

Надежное средство от колик в желудке —

Кружка бульона да хлеба кусок.

Брюхо набил – и ступай на покой,

Спи до побудки себе без тревоги:

Вору на волю найдутся дороги —

Может, и свидимся снова с тобой![7]

Домашних песня развеселила: «Вот сорви-головы, и тюрьма им нипочем!» – «Куда там!» – ответил я. И рассказал, что был среди моих товарищей один, особенно стойкий, по имени Сильвер-Ян. Его утешала мысль о больших деньгах, схороненных в лесу! Тут слушатели мои посмотрели на меня с особым вниманием.

К нам в дом явилась моя тетушка, та, что имела мужские повадки и ходила в охотничьем наряде. Тетушка расспрашивала меня, как я себя чувствую после тюрьмы, понравилось ли мне щеголять в женском платье и многое другое. Я снова проникся к ней доверием, показал ей оставшиеся у меня иностранные монеты, а также другие красивые вещицы, – все это я оставил ей на сохранение. Она попросила родителей разрешить мне проводить ее до дому. Меня отпустили, и