Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

Я ответил утвердительно и прибавил:

– Присаживайтесь, мой достопочтенный друг! Лассе-Майя не так страшен, как его малюют.

За мой счет была заказана еще бутыль водки, которую вместе с закуской – жареными свиными шкварками – поставили на стол.

– Пейте и ешьте, друзья мои, не каждый день вас угощает Лассе-Майя.

Дважды приглашать не пришлось. Они пили и ели весь день, полицейскому предложили заночевать, а наутро препроводить меня к приставу. Я сидел на лавке в самом углу горницы за большим столом и выйти из избы мог только под надзором. Гости обещали полицейскому за мной приглядеть и предложили заковать меня в наручники немедля.

А я, между прочим, на одну только водку для этих задушевных собутыльников спустил едва ли не пятнадцать риксдалеров. К вечеру полицейский, пьяный в стельку, начал надевать на меня наручники. Я попросил позволить мне сперва выпить стопку на сон грядущий, и он дал согласие. Я предложил тост за здоровье честно́й компании. Мне нужно было понудить их выпить еще не менее четырех раз. Когда они осушали стопку за стопкой, я позволял себе лишь слегка пригубить водки.

Несмотря на мою щедрость, эти люди оставались совершенно глухи к моему желанию избежать тюрьмы. В итоге полицейский надел на меня наручники и прочно прикрепил цепь от них к полу.

– Нам бы еще по одной, – сказал я хозяйке.

Она мгновенно подала водки; я не выпил ни глотка, зато остальные опрокидывали стопку за стопкой.

Итак, моей постелью стал пол, изголовьем – дорожный узел, товарищами – наручники и цепь. В печи еще краснели угли. Я стал пробовать освободить руки, но наручники не поддавались. Моя стража состояла из десяти человек. Наконец веки их недреманных очей начали тяжелеть под воздействием выпитого. По многим признакам, назвать которые мне не позволяют приличия, можно было заключить, что собутыльники мои угостились вдоволь.

Даже у меня разболелась голова от спертого воздуха, я сел, чтобы понаблюдать, как они себя поведут. Одновременно со мной поднялась хозяйка, она, как и я, не выносила неумеренных возлияний. Скоро, однако, она легла вновь. В полночь огонь в печи совсем потух. Вся компания спала мертвым сном. Я все-таки умудрился стянуть с себя жесткие наручники и наладился бежать. Мне пришлось повозиться с дверным замком; наконец я выбрался со своим узлом наружу и бросился прочь со всех ног.

Мороз пробирал до костей, пора было подыскать себе укрытие на грядущий день. Уже начало светать, и мне пришлось сойти с дороги, углубиться в лес и устроить себе в лесной чаще ложе из елового лапника. Как я ни кутался от холода, дрожь не унималась. Весь день у меня зуб на зуб не попадал. Я не мог дождаться вечера, чтобы снова пуститься в путь. Наконец стемнело, пора было выходить на дорогу, но оказалось, я не мог не то что идти, а даже стоять; я несколько раз упал, прежде чем приспособился передвигать ноги. Теперь путь мой лежал к тракту, а там мне попался пьяный крестьянин, спавший сидя в санях.

– Отец, не подвезешь?

Никакого ответа: возница нагрузился изрядно. Я решил привести его в чувство, но он только бормотал что-то невнятное и не просыпался. Обследовав его карманы, я обнаружил небольшую оловянную флягу с водкой, глотнул из горлышка, забрался в сани и взял в руки вожжи. Крестьянину я оказывал неусыпнейшую заботу, чтобы он не замерз. Мы поравнялись с крестьянским двором, в винокурне сидела работница и следила за перегонным кубом. Я дал ей 24 скиллинга и попросил ее взять на попечение моего спутника до моего возвращения. Работница охотно согласилась. Мы выволокли его из саней и свалили рядом с холодильником.

Я бы мог просто выкинуть беднягу в снег, но тогда он неминуемо замерз бы насмерть, потому что мороз той ночью был лютый. Да и не такой я злодей вовсе, чтобы причинить кому-то увечье или смерть. Сани скользили по дороге, но после трех миль пути лошадь несколько притомилась, к тому времени стало рассветать, люди просыпались. Я отпустил лошадь возле деревни, а сам снова зашагал пешком. Начался снегопад, положение мое было незавидное: снег, нещадный холод, и я в совершенно не знакомом мне месте. Весь день я двигался вперед, время от времени навстречу мне попадались крестьяне, которые тоже куда-то шли по делам, но ни с одним из них я и словом не перемолвился. На пути у меня стоял солдатский торп, я уже мало заботился о безопасности, ничего, кроме тепла и крыши над головой, для меня сейчас не имело значения. В доме была хозяйка, я поздоровался с ней, она мне учтиво ответила, взяла веник, обмела с моей одежды снег, потом предложила мне присесть. Солдат, хозяин, лежал в постели и, взглянув на меня, сказал:

– Погода нынче совсем не для таких красавиц.

Я ответил ему поговоркой:

– А тролли как ни запляшут, так все не вовремя. Мой муж, перчаточник, следует за мной, скоро будет здесь. Я немного обогнала его. Он везет с собой большой груз, ему надо в Вермланд, но, видно, снегопад его задержал.

Я попросил продать мне немного еды, хозяева не возражали. Хозяйка была со мной необыкновенно предупредительна, собрала мне поесть, что было для меня сейчас важнее всего. На вопрос, могу ли я купить водки, солдат ответил:

– Дома у нас выпить нечего, но я могу этому горю помочь.

Он получил от меня деньги и отправился в деревенскую лавку. Меня тревожила мысль: что, если сейчас явятся местные жители и скрутят меня? Но опасения мои были напрасны.

Скоро хозяин вернулся со штофом водки, который по большей части сам и осушил. Я остался в этом доме до следующего дня, потом отправился дальше. Шел целый день, но из-за ненастья не слишком продвинулся. Мне попались люди, расчищавшие снег, они со мной не заговаривали, лишь молча меня разглядывали. Сильный снегопад не давал мне сойти с дороги. К тому же я был в растерянности, не зная, куда мне лучше идти. Оказавшись в чужом месте, я понимал, что стремиться надо туда, где мне встретится кто-то живой, кто приютит меня, кому я смогу довериться. С учетом этого и следовало выбирать направление. Я прокладывал себе путь, утопая по пояс в снегу, потому расстояние, пройденное мной в этот день, было совсем невелико.

Ближе к вечеру я заметил дом на отшибе. Набравшись духу, вошел, в горнице были только хозяйка, двое детей да работница. Я спросил, можно ли мне остаться переночевать. Хозяйка ответила, что не может предложить