От Вознесенского проспекта до реки Пряжи. Краеведческие расследования по петербургским адресам - Георгий Иванович Зуев

8-часовой день не подорвет производство». «Русское слово» в те дни писало: «Третий год мы стоим на рубежах войны, грудью отстаиваем родину от вторжения осатаневшего гунна… До нас долетают неясные крики предателей свободы, требующих прекращения войны. Они раздражают нас и должны исчезнуть. Нас не смутит наивный лепет о немецком пролетарии…». Князь Кропоткин призывал: «Дети России, спасите нашу страну и цивилизацию от черных сотен Центральных Империй! Противопоставьте им героический фронт!». Всюду лозунги: «Воскресшую из смрадного гроба Россию защитить от врага!»

20 марта 1917 года германский посол в Дании граф Брокдорф-Рантцау докладывал в Министерство иностранных дел рейха: «Мы должны теперь непременно стараться создать в России наибольший хаос. Для этого избегать всякого внешне заметного вмешательства в ход русской революции. Но втайне делать все, чтобы углубить противоречия между умеренными и крайними партиями, т. к. мы весьма заинтересованы в победе последних, ибо переворот будет неизбежен и примет формы, которые сотрясут устои русского государства… По всем прогнозам можно рассчитывать, что месяца за три распад продвинется достаточно, чтобы нашим военным вмешательством гарантировать крушение русской мощи». Война продолжалась, разруха в стране увеличивалась. Терпение народа было на исходе. Буржуазное Временное правительство теряло свои позиции, а слово «буржуй» становилось самым распространенным ругательством. Приближалась иная революция, которая решительно расколола общество на два лагеря, разбросала людей по разные стороны баррикад.

Петроград в июне 1917 года производил странное и необычное впечатление. Его улицы и площади были наполнены серыми толпами солдат, пришедших прямо с фронта. В скверах и садах ими были заняты все скамейки, они лежали на измятой траве и бродили по садовым дорожкам, густо усыпанным шелухой от семечек.

В письме племяннику Евгению Сомов 3 сентября 1917 года писал: «Живется нам неважно, и не от голоду и лишений каких-либо, а от постоянного нервного состояния за ближайшее будущее, которое рисуется воображению мрачным. Все время у нас говорят о голоде и об эвакуации и в связи с ней приходится думать, куда ехать. События разворачиваются с такой стремительностью и сюрпризами, что не веришь, что живешь в них, а не в какой-нибудь истории или романе. Внешне живу по-старому – несмотря на хандру – хожу в театр, в гости, гуляю с Анюточкой иногда по Морской и занимаюсь своим ремеслом. Брайкевич приезжал за моими работами, и попутно он приобрел три работы твоей мамы, что привело ее в большое удовольствие, так как она не очень надеялась на успех (продажу) своих работ в этом сезоне. Этот Брайкевич, тот самый господин, который так упорно добивается приобрести и твой портрет». Брата и сестру тревожит обстановка на фронте. Взяты Эзель и Даго. В этой военной операции участвовал старший сын Анны Андреевны – Дмитрий. Запись в дневнике 1 октября: «Морской бой около Эзеля. Говорил с Анютой по телефону. Она очень волнуется…».

На уже упоминавшемся совещании у Горького 4 марта, том самом, на которое не дошел К. А. Сомов, была избрана Комиссия по делам искусства, возглавленная Максимом Горьким. Всех волновал вопрос об охране памятников и произведений искусства, находящихся в частных и государственных собраниях. Во время Февральской революции некоторые из них пострадали. Бойкая распродажа частных художественных коллекций началась сразу после февральских событий. «В дни Керенского, – вспоминал И. Э. Грабарь, – увозили целыми поездами картины, скульптуру». Ящики, чемоданы, кофры, набитые предметами искусства и антиквариата, через Финляндию уходили в скандинавские страны, а оттуда уже по всей Европе и за океан. Из России в буквальном смысле уплывали уникальные произведения искусства. В июне 1917 года петроградские газеты пестрели объявлениями типа: «Анонимное общество покупает у населения гобелены, картины, гравюры, изделия из серебра и бронзы». В Россию съезжались заокеанские скупщики антиквариата, помещавшие предложения о покупках художественных ценностей России в суворинском «Новом времени». Горький опубликовал протестующую статью «Американские миллионы», в которой писал: «…лавина американских денег, несомненно, вызовет великие соблазны не только у темных людей Александровского рынка, но и у людей более грамотных, более культурных. Не будет ничего удивительного в том, если разные авантюристы сорганизуют шайки воров специально для разгрома частных и государственных коллекций художественных предметов… Еще менее можно будет удивляться и негодовать, если напуганные "паникой", усиленно развиваемой ловкими политиками из соображений "тактических", обладатели художественных коллекций начнут сами сбывать в Америку национальные сокровища России, прекрасные цветы ее художественного творчества… Мне кажется, что во избежание разврата, который обязательно будет внесен в русскую жизнь потоком долларов, во избежание расхищения национальных сокровищ страны… Правительство должно немедля опубликовать акт о временном запрещении распродажи частных коллекций прежде, чем лица, уполномоченные Правительством, не оценят национальное значение подобных коллекций».

Временное правительство молчало, художественные сокровища продолжали успешно вывозиться за границу. «Время еще не ушло, – писал М. Горький, – и можно бы сохранить много ценного и необходимого для культуры России».

Через некоторое время в кадетской «Народной свободе» появилось сообщение о том, что «Временное правительство вполне согласно с необходимостью принять меры к охране художественных ценностей». Был даже образован комиссариат по охране художественных ценностей в составе Н. Ф. Неклюдова, Ф. И. Шаляпина, М. В. Добужинского, Н. К. Рериха и А. И. Фомина. В художественных кругах возник вопрос об образовании Министерства изящных искусств (вместо Министерства Императорского двора). Однако общественность тут же усмотрела в этом акте не что иное, как попытку подчинить искусство власти. Посыпались протесты, особенно со стороны «левых» художников и писателей, которые в конечном итоге в противовес комиссариату образовали свой временный комитет уполномоченных, в который от секции литературы вошел В. В. Маяковский. Комитет, в свою очередь, принял обращение союза художников, артистических, музыкальных и поэтических обществ, издательств, журналов и газет с протестом против недемократических попыток захватить заведование искусством в свои руки с помощью учреждения Министерства искусств.

Часть деятелей искусства, объединившись на довольно непонятной организационной платформе, протестовали против подчинения их буржуазному правительству, а вместе с ним и Министерству, в котором якобы распоряжались представители консервативной интеллигенции. Особенно активно выступал Маяковский, он с яростью предостерегал от главенства в художественной жизни представителей «Мира искусства», особенно таких, как Бенуа, Добужинский и Сомов, отделяя от них «русское самобытное искусство, которое является выражением стремления к демократизации…». Одновременно «левые» обрушились с нападками на Максима Горького, обвиняя его в предательстве и сотрудничестве с Временным правительством. 25 марта 1917 года в помещении Михайловского театра прошел полуторатысячный митинг деятелей искусства, на котором «левые», объединившись, дали бой захватившим власть «мирискусникам».

Накануне Октябрьского восстания 1917 года на квартиру А. Н. Бенуа прибыли два комиссара Военно-революционного комитета, ответственных за охрану музеев и художественных коллекций. Вместе с Александром Николаевичем они выработали план действий по сохранению художественных