От Вознесенского проспекта до реки Пряжи. Краеведческие расследования по петербургским адресам - Георгий Иванович Зуев

потерпели сокрушительный разгром. Северо-западная белая армия перестала существовать. Однако и в ноябре 1919 года Петроград еще напоминал неприступную крепость, готовую отразить врага от своих стен. 1 декабря 1919 года Константин Андреевич встретил свое пятидесятилетие в родной и заботливой семье, в доме на Екатерингофском проспекте. В квартире холодно. За окном вьюга несет снежную поземку, заметая набережную мрачного Екатерининского канала.

19 декабря 1919 года – праздник сердца. Вечером с сестрой Сомов ходил в Дом искусств – пышное помещение на углу Невского и Мойки. Поразило тепло и обилие света. Работала столовая. Масса народу. Литераторы, художники. Многие живут здесь же. Чуковский читал стишки разных знаменитостей, посвященных ему в его книжке «Чукоккала». Потом прочитал свою статью о Маяковском. Гумилев скучно, загробным голосом декламировал цикл «Персидские миниатюры».

27 декабря 19 художников Петрограда и среди них К. А. Сомов собрались на предновогодний вечер. Говорили больше о еде, радовались хорошему обеду, состоящему из щей, пшенной каши с маслом, непонятного крема и сладкого чая.

Петроградская зима 1920 года была для жителей города не лучше, чем предыдущая. По-прежнему у магазинов стояли бесконечные голодные очереди. Виктор Шкловский, в то время активный футурист-формалист в искусстве, с красным от холода носом и распухший от голода, писал в тот год: «Питер живет и мрет просто и недраматично… Кто узнает, как голодали мы, сколько жертв стоила революция, сколько усилий брал у нее каждый шаг…». Дров не было. Жгли все, что могло гореть – мебель, двери, журналы, книги. Вязанка дров была целым состоянием. Разбирали на дрова и жгли деревянные дома, заборы, сараи.

Семья Михайловых не стала исключением. В январе 1920 года К. А. Сомов вспоминал: «Не работал. Ходил с салазками в Дом искусств за пудом овощей. Порядочно уморился… Теперь мы все мучаемся от холода, я в особенности, так как мои комнаты самые холодные. Работаю я завернутый и закутанный, как на улице. Но я все же очень много работаю и благодарю судьбу, что могу без помех заниматься своим искусством. В общем жизнь идет грустно и неинтересно, очень мало кого вижу из тех, кого хотелось бы видеть. Из-за дальности расстояний… Только недавно у нас учредили "Дом искусств", род клуба для художников и других артистов, там я стал бывать и встречаться со своими друзьями и знакомыми».

Да, именно так все и было. Но в замерзающем, холодном городе искусство не погибло. Оно заявляло о себе афишами и объявлениями о художественных выставках, постановках замечательных спектаклей, музыкальных вечерах. Записи в дневнике К. А. Сомова, сделанные им в 1920 году, свидетельствуют об этом.

17 января: «Обедал в Доме искусств, опять рядом с Анной Петровной, с другой стороны Нотгафт. К концу обеда приехал Грабарь. После обеда пошли наверх на открывающуюся завтра выставку Замирайло. Много прекрасных вещей…».

31 января: «Обедали раньше, так как с Анютой торопились в театр на "Разбойников". Декорации и костюмы Добужинского. Играли Монахов и Максимов…».

14 февраля: «С Анютой пошли обедать в Дом искусств. После обеда пошли наверх смотреть открывающуюся выставку Альберта Бенуа. Много великолепных акварелей, громадный талант, разменявшийся впоследствии на гроши…».

5 марта: «Вечером с Женей пошли в Дом искусств. Музыка Шумана, в хорошем исполнении Голубовской "Крейслериана" и другие».

12 марта: «В Доме искусств Миклашевская блестяще играла ряд вещей Листа…».

18 марта: «Вечером в театре в ложе Драматического театра "Рваный плащ" Сен Бенелли…».

23 марта: «После концерта скорее побежал наверх к Нотгафту смотреть выставку Добужинского…».

Театральная и художественная жизнь Петрограда не замирала ни на один день. Играли и пели замечательные артисты. В «Псковитянке» гремел могучий бас Шаляпина. Блок и Мейерхольд ставили спектакли, оформление которых блистало декорациями А. Бенуа и М. Добужинского.

В 1920 году Константин Андреевич в очередной раз рисует портрет Анны Андреевны Михайловой. Работая над портретом, Сомов писал своему другу, художнице Е. Н. Званцевой: «Анюта страшно похудела и стала очень нервной и нежизнерадостной». По сравнению с портретом 1897 года, с листа серого картона смотрит другая женщина, на долю которой выпало столько горьких испытаний – смерть близких, война с Японией, мировая война, в кровавой бойне которой участвовали ее сыновья, две революции, Гражданская война и, наконец, жизнь в холодном и голодном Петрограде – все это не преминул безжалостно отобразить рисунок дамы «в седых кудряшках», смотрящей строгим и печальным взглядом.

Молодая республика создавала свое искусство. Провозглашались новые школы и всевозможные направления. Молодежь, начисто отрицая все старое, пыталась энергично создать свое революционное искусство, которого никогда и нигде еще не было. Всюду раздавался ее мощный призыв, начинающийся с короткого слова «Долой!». Во имя будущего жертвовалось всем, в том числе и огромным богатством накопленного культурного наследия, которое, по мнению молодых и чересчур горячих лидеров нового движения, продолжало крепкими путами связывать массы с проклятым наследием прошлого, а вместе с ним, конечно, и с господствующими классами. Однако, начисто отрицая культурное наследие в новой жизни, молодежь понятия не имела, что же должно прийти на его место. Некомпетентность и отсутствие опыта при этом компенсировались молодой задорной агрессивностью, безалаберной критикой и полным отрицанием всего старого. Это удивительное время породило одержимых людей, искренне и беззаветно верящих в мировую революцию, убежденно полагающих по своей бесшабашной молодости, что лихой кавалерийской атакой и призывом «Даешь!» можно сразу, минуя все социальные и экономические этапы и трудности, объединившись, сев за общий стол в коммунальных квартирах, буквально ворваться в новое светлое общество.

К. А. Сомов. Портрет А. А. Михайловой. 1920 г.

Старым художникам в такой обстановке приходилось нелегко. Они часто собирались, говорили о революции, нашей и французской, о России, о большевиках, об искусстве, пытались еще что-то творить и создавать. Сомов ходил к Нотгафтам, у которых гостил Кустодиев. На квартире у Нотгафта была развернута выставка Кустодиева. 21 мая 1920 года на этой же квартире Константин Андреевич и Анна Андреевна слушали 13-летнего феномена пианиста Митю Шостаковича, «изумительно игравшего и свои совершенные уже сочинения (менуэт, фугу, этюд и еще), и трудные вещи Листа, Шопена, Рахманинова, Генделя. Играла и его очень юная сестра, тоже прекрасно…». Вместе с Анной Андреевной они присутствовали на генеральной репетиции «Петрушки» в Мариинском. Балет И. Стравинского прекрасно поставил режиссер Л. Леонтьев. Брат и сестра искренне радовались великому событию – возвращению в Петроград увезенных в Москву экспонатов картинной галереи Эрмитажа. «…Эрмитаж весь! Сегодня ночью водворен на свое прежнее место. Прошло это блистательно и быстро», – записал восторженно Константин Андреевич в дневнике.

Время тяжелое, годы идут, но Константин Андреевич не сдается. «Сегодня мне 51 год. Но чувствую себя молодым, волосы по-прежнему очень густые, хотя цвета соломы с перцем, зубы тоже ничего. А