От Вознесенского проспекта до реки Пряжи. Краеведческие расследования по петербургским адресам - Георгий Иванович Зуев

1919 года Картинной галереей Эрмитажа и сыгравший значительную роль в деле ее пополнения в послереволюционные годы. Под его руководством произведена перевеска картин, благодаря чему количество экспозиционных залов возросло с двадцати двух до сорока шести. Оставаясь до конца своей жизни патриотом России, давая отпор всем, кто распускал слухи о полном расхищении и уничтожении ее художественного наследства, Александр Николаевич, окунувшись в реальный быт и повседневные трудности того сурового времени, не выдержал испытаний и серьезно стал подумывать о переезде в Париж, где уже проживала его семья.

В 1921 году А. В. Луначарский по просьбе В. И. Ленина составил характеристики виднейших деятелей науки и искусства, оставшихся и работающих в Советской России. Пространный отзыв об А. Н. Бенуа, в частности, констатировал, что «Бенуа с величайшим интересом следил за первыми шагами нового режима. Он был одним из первых крупных интеллигентов, сразу пришедших к нам на службу и работу». Однако вместе с тем нарком отмечал: «Жизненные невзгоды и другие обстоятельства вызвали в нем известное брюзжание, постепенно перешедшее даже в прямое недовольство… Думаю, что сейчас он другом Советской власти не является, тем не менее он как директор самой важной части Эрмитажа… приносит нам огромные услуги». Заканчивая свой отзыв, А. В. Луначарский сообщал В. И. Ленину, что петроградские руководители в последнее время делают шаги к улучшению его положения, что, вероятно, «разгладит морщины на его эстетическом челе».

Однако разгладить морщины на «эстетическом челе» Бенуа было уже нельзя. Материальные трудности сделали свое дело, и в 1926 году А. Н. Бенуа окончательно перебрался на постоянное местожительство в Париж. Во Франции – изобилие житейских благ, комфорт, семья. Но на родине остались «прерванные задачи всей жизни». «Вообще же, – писал он Ф. Ф. Нотгафту из столицы Франции, – сердце у меня продолжает разрываться между здешним и всем тем, что является делом жизни на родине. Нечего говорить, жить здесь удобнее, но туда меня тянет все то, что там осталось, и на первом месте Эрмитаж».

Еще в 1922 году в московских художественных кругах зародилась идея организации выставки русских художников в Америке. Был сформирован президиум выставочного комитета в составе И. Э. Грабаря, И. И. Машкова, К. Ф. Юона, И. И. Трояновского и В. В. фон Мекка. Председателем комитета избрали Сергея Арсеньевича Виноградова, художника-пейзажиста, одного из основателей общества Союз русских художников. Целью выставки было не только ознакомление американской публики с русским искусством, но и определенная финансовая поддержка художников. Предполагалась выгодная распродажа американцам представленных на вернисаже произведений искусства. Список участников выставки насчитывал около ста художников Москвы и Петрограда, каждый из которых мог представить для экспозиции и продажи 20 живописных и 20 графических работ. В приглашении, которое рассылалось в июле 1923 года, говорилось: «Желательно, чтобы художники дали на эту выставку не случайный очередной выставочный материал… а произведения, представляющие его с самой лучшей стороны и тем самым верно отражающие лик художественной России».

Комитет выставки русского искусства в Америке. Во втором ряду, слева направо: К. А. Сомов и И. Э. Грабарь. 1924 г.

18 сентября 1923 года К. А. Сомов записал в дневнике: «Днем приходил Рылов, принес мне печатное приглашение на выставку в Америке. Дал мне мысль ехать туда. Вечером пошел к Кустодиеву на собрание по поводу этой выставки. Было несколько художников: Анна Петровна, Крутикова, Левицкий, Шиллинговский, которого я впервые увидел, Воинов, Митрохин. Все уговаривают меня ехать представителем от Петербурга. Я взволновался, Анюта еще больше, совсем расстроилась от этой мысли». 28 сентября прошло повторное собрание петроградских художников, на которое пришли только три человека: Всеволод Владимирович Воинов, Григорий Михайлович Бобровский и Константин Андреевич Сомов. Тем не менее Сомов был назначен председателем, а Воинов секретарем выставочного комитета от петроградских художников. Началась работа по отбору работ для экспозиции на американском вернисаже.

8 октября В. В. фон Мекк пришел к Сомову на Екатерингофский проспект и сообщил решение выставочного комитета. Константин Андреевич писал: «Моя судьба решилась: еду в Америку. Анюта страшно огорчена, плакала, и мне было больно и грустно… От волнения и бесконечных мыслей долго не мог заснуть».

Константин Андреевич в день своего отъезда не собирался покидать Россию навсегда. Поездка в Америку с выставкой его заинтересовала, но у художника оставались незавершенные планы работы в Петрограде, которые он намеревался обязательно реализовать по возвращении домой. Однако тревожные предчувствия Анны Андреевны оказались вещими. Домой К. А. Сомов уже больше не вернулся. Но это еще будет, а пока его Анюта помогала ему во всем. Вместе с сестрой Воинова переводила список картин на английский язык. Укладывала отобранные работы в два упаковочных ящика, сопереживала брату, волновавшемуся по поводу задержки при оформлении заграничного паспорта. И вот наступил печальный день отъезда. Слова прощания, слезы, поцелуи и последний звонок к отправлению поезда, увозившего Константина Андреевича из России навсегда; навечно из родного города, дома, от близких и родных ему людей.

5 декабря 1923 года Анна Андреевна Михайлова получила письмо, отправленное Сомовым из Москвы: «Милая моя, дорогая Анюточка, доехал до Москвы совершенно благополучно… 6-го, т. е. завтра, во всяком случае, поедем четверо: Я, Ив. Ив. (Трояновский), Виноградов и Захаров… Мекк уже больше месяца как в Риге и уже выхлопотал нам всем американские визы… Получил свой паспорт!!! Но я там выписан Самов. Но это все равно. Буду Самовым!».

Это было последнее письмо из пределов России, а затем из-за рубежа на Екатерингофский проспект пошли многочисленные подробные письма брата, оставшегося на чужбине, метущегося, страдающего и тоскующего в разлуке со своей милой Анютой.

В Америку ехали более месяца, через Ригу и Англию. Из Риги Константин Андреевич сообщил Анне Андреевне о первом приятном сюрпризе, поразившем изголодавшегося художника в купе поезда «Москва-Рига»: «Когда мы отъехали от Москвы и один из нашей компании открыл выдвижной ящик у столика под окном купе, нам представился волшебный вид – в ящике в изобилии находилась чудесная провизия – фунт сливочного масла, открытая уже коробка сардинок, несколько ломтей семги, кусочек сыру, в большом количестве шпиг-вурст, языковая колбаса, медвежья копченая колбаса и большой кусок кисло-сладкого хлеба… Все было безукоризненно свежим…».

Анна Андреевна тяжело переживала разлуку с братом, всегда понимавшим ее, делившим с нею все радости и печали, с наставником и учителем в ее трудном ремесле, беспощадным критиком ее работ и доброжелательным советчиком, вдохновлявшим на светлое и прекрасное в искусстве. Теперь, разъединенные границами, занавесом различных и враждебных идеологических систем, они общались и разговаривали письмами, подробными и содержательными. Константин Андреевич, не любивший писать никому, сестре писал часто, по 10–12 писем в месяц. В них, изливая любимому и родному