От Вознесенского проспекта до реки Пряжи. Краеведческие расследования по петербургским адресам - Георгий Иванович Зуев

Начальник воздушной дивизии Балтийского флота Б. П. Дудоров 10 марта 1917 года писал командующему Черноморским флотом адмиралу А. В. Колчаку: «Глубокоуважаемый Александр Васильевич. Спешу исполнить Вашу просьбу, сообщить подробности печального и гнусного дела убийства незабвенного Адриана Ивановича с Тирбахом (лейтенант П. И. Тирбах – флаг-офицер командующего флотом. – Г. З.).

Адриана Ивановича с Тирбахом повели через ворота порта. Здесь шедшие впереди расступились – сзади раздались два выстрела, и А. И. упал. В упавшего было произведено еще 4 выстрела, затем тело было поднято на штыки и приперто к скалам. Свершилось! Германский флот без боя, без своего участия, одержал в этот день, в эту минуту огромную победу. А безумные дикари топтали ногами тело убитого, кто всю жизнь отдал России и Флоту, кто первый поднял среди них знамя революции во имя спасения ее от грозного врага, кто был нашей надеждой!».

С кораблей, стоявших на рейде Гельсингфорса, матросы вели буквальный отстрел командиров боевых судов и морских офицеров, пытавшихся спастись бегством по заснеженному льду залива в районе финской столицы. Всего на Балтийском флоте в дни Февральской революции расстреляно 120 морских офицеров и более 600 человек арестовано.

В Петрограде развернулись уличные бои. Горели здания. Дом балерины Матильды Кшесинской разгромлен ворвавшимися в него повстанцами. Тем не менее в столице царил небывалый подъем и оживление. Люди с огромными красными бантами на одежде, со слезами радости на глазах поздравляли друг друга с праздником свободы и революции. Ее признали все, и все были ей рады. Представители всех родов войск Петроградского гарнизона стройными рядами, под музыку, продефилировали в Таврический дворец во главе с офицерами, приколовшими на кокарды фуражек красные банты и красные нашивки на рукава шинелей. Великий князь Кирилл Владимирович признал Думу и, одетый в форму капитана 1-го ранга, привел в Таврический дворец для присяги Временному правительству Гвардейский экипаж.

Из Царского Села прибыла делегированная гарнизоном группа офицеров и солдат гвардии, чтобы также заявить о переходе на сторону революции. Во главе депутации шла сотня казаков свиты его императорского величества. Шествие гвардейских частей замыкал отряд императорской дворцовой полиции и телохранителей царя. Все они – гвардейские офицеры и солдаты – заявили о своей преданности новой власти, о которой в тот период имели весьма смутное представление.

Французский посол в России М. Палеолог писал в своих воспоминаниях: «Во время сообщения об этом позорном эпизоде я думал о честных швейцарцах, которых перебили на ступенях Тюильрийского дворца 10 августа 1792 года. Между тем Людовик XVI не являлся их национальным государем, и, приветствуя его, они не называли его "Царь батюшка"».

17 марта 1917 года старший лейтенант императорского флота Н. Нордман восторженно писал в «Морском сборнике»: «Свободная Россия вступила в новый счастливый период своей жизни. Великий русский народ, придавленный тяжестью деспотического правления… сбросив свои путы, может свободно использовать свои творческие силы… Новый порядок вносит коренной переворот. В лице Временного Правительства… Россия получила высших руководителей, на которых давно уже указывала народная волна, как на своих избранников… Нужно, чтобы флот не был чем-то отдельным от народа, а его частью, вооруженной для защиты отечества со стороны моря. Нужно, чтобы не было офицера, солдата, рабочего и крестьянина, а была бы единая народная семья равных граждан».

Все ликовали, радовались, приветствовали новую эру жизни и искренне поздравляли друг друга со светлым праздником революции.

1 марта Сомов встал рано, переговорил с Бенуа и вышел на улицу. Видел разгромленную «Асторию», сожжение полицейских шинелей, слушал чтение «Известий» миловидной барышней на углу Английского проспекта. Сегодня же Константин Андреевич узнал об аресте царя в Малой Вишере и приезде к нему Родзянки с актом отречения. Английское и французское посольства признали новое правительство. Сомов, Анна Андреевна, Бенуа, Рерих, Петров-Водкин пьют вино за победу революции.

4 марта запись в дневнике: «За два дня столько событий. Николай свержен, у нас будет республика! Голова идет кругом. Я так боялся, что останется династия. Видел, как сбивали с вывесок царские гербы… Сегодня утром звонил к Бенуа, советуя ему взять сразу власть в руки в области искусства. Он мне сообщил, что уже что-то зачали Рерих, Гржебин, Петров-Водкин при содействии Горького». Далее художники должны были пойти на совещание к Максиму Горькому. Пошли пешком, и «революционера» К. А. Сомова хватило только на пять минут. «…Пройдя минут пять, отказался идти дальше из-за усталости и некоторой скуки: пошли Гржебин, Петров-Водкин, Маковский, Рерих. Лучше мне не мешаться и жить по-старому, как я жил…» Путилов был прав. Все вначале радовались Февральской революции, ее горячо приветствовали все сословия. Но вот начались убийства, грабежи, и многие отрезвели. Вначале все, и Сомов в их числе, чувствовали себя наследниками Французской революции, провозгласили свободу, равенство и братство. Все мечтали о демократии, новом правительстве. Временное правительство, созданное Февральской революцией из представителей различных партий, не могло удержать власть. Начиная с марта по октябрь 1917 года оно пережило три кризиса. Менялись его премьеры – от князя Львова до адвоката Керенского. «Биржевые ведомости» регулярно сообщали о массовых кадровых чистках в ведомствах и департаментах столицы. В марте 1917 года газета писала: «Пусть задумаются над словами министра Керенского, пусть у лиц, служивших старому строю, хватит мужества уйти». И далее: «Произвести безошибочный отбор вчерашних героев. С ними необходимо обойтись, как с врагами… Они должны быть лишены всякого общения с населением… Удалите их… судите их. Изолируйте всеми законными способами, но без мягкотелой сентиментальности… Они не поколеблются покрыть шестую часть земного шара виселицами, если б одолели сейчас». Чрезвычайная следственная комиссия при Министерстве юстиции рассматривала дела арестованных лиц, опасных в смысле их возможного участия в контрреволюции.

В Таврический дворец ежедневно, без разбора, привозили арестованных, но затем, как правило, их освобождали, так как по большей части эти лица не совершали никаких преступлений. В стране поднялась волна эмиграции, о которой газета «Речь» с возмущением писала: «Некрасивая картина массового отъезда из Петрограда. Буржуазные слои, которые молчаливо приняли переворот, но взирают на будущее с тревогой… Дряблые души, лишенные чувства гражданственности, у них нет веры в прочность нового уклада. Они перенесут панику за рубеж, дискредитируют дело свободы в глазах иностранцев. Изменники нашему демократическому строю, они увозят из страны массу денег, подрывают курс рубля». «Новое время» почти ежедневно публиковало тревожные материалы, подчеркивающие острую необходимость «призвать и старых, и малых. Нужно превратить ночи в дни и работать изо всех сил… Страна ждет от петроградских рабочих чуда, что