Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

удалось, хотя, если говорить совсем честно, сама тема картины, то, что человек дважды облучается, и этот драматический конфликт Гусева с женой, и прочее – это, в общем, неправда. Я понимаю, что это неправда, и понимаю, что было бы в тысячу раз умнее, и тоньше, и глубже делать картину без такой драмы или мелодрамы. Однако я не смог этого избежать. Мне пришлось сознательно пойти навстречу драматизации основного положения, чтобы развязать себе руки в каких-то других сторонах картины и начать работу, которую мне, может быть, уже поздно делать, потому что все-таки на днях мне будет 61 год, но тем не менее я надеюсь ее завершить.

<…>

В этом году появится довольно много картин, в которых намечается, по-моему, великолепное движение кинематографа вперед. В их числе – ряд картин молодых режиссеров, по-моему, очень интересных, очень свежих. Сейчас можно работать гораздо смелее. Многим это еще совсем не поздно. Для меня эта картина явилась каким-то отчетом в той работе, которую я проделал за это время над собой.

Я делал картину с молодым оператором Германом Лавровым, которому очень благодарен за помощь (он, по-моему, очень хороший оператор), благодарен за то, что он смело пытался найти новые дороги и в то же время целиком подчинил себя жесткому режиссерскому замыслу, снабженному гигантским количеством слов. Ведь в основном это картина-диалог. В ней почти нет пластического материала самого по себе. Это картина-размышление – размышление о нашем времени. Мне хотелось разобраться во многом: и в отношениях нескольких поколений – старшего, среднего и младшего, и в том, что такое творческий человек, и как он относится к своему делу.

Для меня было довольно безразлично, что Гусев занимается термоядерной энергией. Это было удобно, потому что данная проблема стоит на острие современной науки. Но мне кажется, что режиссер Скуйбин, который сейчас ставит картину «Суд», ставит ее, умирая, – что этот режиссер больше похож на Гусева, чем большинство современных физиков.

Эта картина посвящена не тому, что термоядерники облучаются, а тому, что для человека, который выбрал своим уделом творчество (любое – научное или какое-нибудь другое), вся жизнь сосредоточивается на этом деле, он отдает себя ему целиком.

Скуйбин, который поставил «Жестокость» и «Чудотворную» – картину, которую многие сочли средней, – уже во время работы над «Чудотворной», казалось, больше не в состоянии был заниматься режиссурой. Я знаю по себе, что такое поставить картину, какой это гигантский физический труд. Скуйбин уже не держит голову, он уже не может поднять руку, но он ставит «Суд» по Тендрякову.

Я один раз увидел, как подъехала машина и из нее вышел пьяный человек и пошел – сгорбившись и пошатываясь, еле стоя на ногах. И вдруг увидел меня. Он выпрямился, пошел навстречу, улыбнулся, протянул мне руку. Пожать руку он уже не может. Это был Скуйбин. И он стоял так до тех пор, пока я разговаривал с ним. Я поспешил уйти, а когда оглянулся, опять увидел того же согнувшегося, едва бредущего на съемку режиссера. Свою картину я и посвятил таким людям.

Когда мы говорили Скуйбину, что он не сможет поставить еще одну картину, он отвечал, что если не будет ставить, то умрет послезавтра, а если будет, то проживет еще год. «Дайте мне прожить еще год» – вот этой теме я и посвятил картину, хотя в ней есть элементы для современной науки, в общем, не характерные.

Люди облучаются, но это необязательно, во‐первых, а во‐вторых, экспериментатор облучается не чаще кого-либо другого.

Тема картины, современность ее проблематики были продиктованы теми соображениями, о которых я уже сказал: мне после громадного перерыва нужно было бы во что бы то ни стало сделать вещь о людях, которых я знаю, об интеллигенции в эти годы.

Исходя из этого мы и строили все в картине. Мы решили делать картину-спор, который в ней впрямую и не решается. Изо всех сил мы старались как можно больше растревожить зрителя, заставить его задуматься над существом нашего времени и, в частности, над ролью науки, над отношением к жизни, к науке, друг к другу наших людей.

Тема очень острая, резкая, и мы решили попробовать сделать картину по мере возможности высокоинтеллектуальную, совершенно не думая о том, будет ли ее смотреть зритель, привыкший к «золотым симфониям» и аргентинским фильмам, подготовлен он к ней или нет. Мы надеемся, что советский человек подготовлен к тому, чтобы всерьез принимать любое зрелище. Правда, очень много сделано для того, чтобы испортить зрителя. Огромное количество глупейшей продукции, особенно зарубежной, постепенно приучает серьезных людей не ходить в кинематограф. Но нужно когда-то начинать бороться с этим. Значит, пусть люди подумают – решили мы.

Отсюда пошли те вопросы, которые естественно возникают. Все они более или менее связаны с физикой, потому что выбрана была физика. Если бы для этой темы было взято что-то другое (искусство, медицина или еще что-нибудь), очевидно, шли бы другие разговоры, и те же вопросы решались бы на каком-то другом материале. В данном случае они решались на материале физики.

Мы не стремились объяснять существо самой физической проблемы— его немыслимо объяснить, хотя я сейчас, по свидетельству наших консультантов, нахожусь на уровне участника конференции физического института. Они заставили меня прочесть краткую лекцию о том, над чем работает Гусев, в чем его ошибка. Я прочел такую лекцию (она длилась полтора часа), и они сказали, что это на уровне конференции их института и я могу ставить картину. Но в действительности мне нужно было бы поставить еще три картины, чтобы понять, что они делают.

Мы были однажды в одном из институтов свидетелями поразительного разговора десятка молодых людей (один из них был сравнительно пожилым, около сорока лет, остальные – от двадцати пяти до тридцати). Докладывался вопрос об оптических приспособлениях для наблюдения того самого эффекта, став очевидцем которого, Гусев облучился. Дело в том, что он смотрит в глазок. Смотреть можно только до тех пор, пока ничего не получается. Когда получается – смотреть уже нельзя. А надо зафиксировать кратчайшую вспышку плазмы, которая продолжается сотую долю секунды, причем развивается температура порядка 10 миллионов градусов. Это происходит в абсолютном вакууме. Чтобы успеть это снять и как-то зафиксировать, есть много систем. Один молодой человек предлагал систему наблюдения, куда входит и телевизор, и съемочная камера, и сложнейшие оптические приборы, и необычайной тонкости приспособления для отметки времени. Он предложил ее как наилучшую, наиболее современную.

Молодые люди, очень иронические, подпускали друг другу шпильки. Половина заседания прошла в хохоте. Сострят – и раздается смех. В общем, мы знали, о чем идет спор, но абсолютно не понимали, что же именно говорят, как будто речь велась