Женщины — серийные убийцы: как и почему они становятся монстрами - Питер Вронский

Действие этих веществ с трудом поддается описанию. Во-первых, замедляется время. Одна минута тянется как десять, но человек не воспринимает происходящее в замедленном темпе. Меняется мышление, мозг воспринимает все иначе. Человек может видеть звуки, нюхать цвета, воспринимать запахи на слух и ощупывать вкусы. Может увидеть себя со стороны – по-новому заглянуть внутрь, объединить разные представления о себе, – если у него есть к этому предрасположенность,

Еще в XIX и начале XX века индейцы с помощью пейота лечили алкоголизм и облегчали постменопаузальную депрессию у женщин. В контакте с индейскими шаманами, расширяя сознание под действием пейота, многие женщины, утратившие способность к деторождению и переживавшие депрессию, обретали новый смысл жизни, получали надежду [245]. В отличие от антидепрессантов, которые симулируют «счастье» химическим способом, и оно улетучивается, как только действие препарата проходит, психоделики направляют естественные мыслительные процессы на поиски ментального озарения, которое, будучи пережито психикой, не исчезает еще долго после того, как заканчивается действие вещества. Утверждают, что эти вещества способны раскрывать новые возможности мышления – однажды усвоенные, они больше не забываются и уже не зависят от приема галлюциногенов. Неудивительно, что в 1950—1960-е некоторые психиатры увидели в ЛСД перспективное чудодейственное лекарство.

ЛСД примерно в сто раз сильнее пейота или мескалина. Это чрезвычайно сильный наркотик, который вызывает психоделический трип, длящийся до десяти и более часов. Медицинский ЛСД, который производила только компания «Сандоз», использовался неофициально в узком кругу сотрудников психиатрических клиник, их друзей и родственников на протяжении 1950-х и начала 1960-х. За пределами этого круга о кислоте никто не знал.

Между тем в 1960 году Тимоти Лири, преподававший в Гарварде, тестировал в Мексике псилоцибиновые грибы. «Это был классический визионерский трип, – рассказывал он, – я вернулся другим человеком. Вы уже никогда не будете прежними, после того как пережили эту вспышку и заглянули в ячеистый туннель времени. Вы никогда не будете прежними, если сдернули этот покров».

Потом Лири заинтересовался ЛСД и с 1963 года начал рассказывать о нем в прессе. К 1965 году, спасибо Лири, ЛСД уже считался дьявольским наркотиком, был запрещен и объявлен вне закона. «Сандоз» прекратил его производство, и тогда его изготовлением занялась целая армия маленьких подпольных лабораторий. К ЛСД мгновенно вспыхнул интерес.

В 1965 году на конференции по психиатрии, посвященной использованию психоделиков в терапевтических целях, о ЛСД и мескалине сообщалось следующее:

Они ослабляют защитные механизмы пациента, в результате чего могут всплывать подавленные воспоминания и конфликтный психический материал. Воспоминания о таких событиях становятся четче, а переживания интенсивнее.

В проявляющемся материале проще разобраться, потому что пациент видит конфликт в виде зрительных образов или ярких визуальных символов. Пациент принимает его, не подавляя, потому что отстраненное состояние сознания смягчает возникающее чувство вины.

Пациент сближается с терапевтом, и ему становится проще выражать свои иррациональные чувства.

Острота восприятия не нарушается, а понимание сохраняется и после того, как заканчивается действие наркотика.

Применяемые для квалифицированной лечебной помощи, галлюциногены, по-видимому, действительно вызывают вышеописанные эффекты, а также еще один, о котором редко упоминают. Это заметное повышение внушаемости пациента. Другими словами, снижение критического отношения пациента к своим переживаниям. Это бывает полезно, поскольку озарения принимаются безоговорочно и кажутся гораздо более значимыми, чем в отсутствие препаратов [246].

И вот Чарльз Мэнсон, тридцатидвухлетний изгой, который провел в местах лишения свободы семнадцать лет, помешанный на саентологии и получивший музыкальное крещение от Элвина «Жуткого» Карписа, теперь подсел на ЛСД. Это как Северная Корея с ядерной бомбой. Этот «садовник» во время великого «Лета любви» отирался среди детей цветов – прежде всего потерянных молодых женщин – занятых отчаянными поисками себя. А находили они Чарли, со всеми его тараканами и агрессией, а теперь еще и с кислотой в кармане.

Трудно сказать, когда Мэнсон превратился в длинноволосого нечесаного хиппи. 29 июля 1967 года он был арестован за мелкое правонарушение – «препятствовал работе полицейского». Это было в канун августа и апогея грандиозного хипповского «Лета любви» с его властью цветов. Но на фото, сделанном в тот день в полицейском участке, мы видим Мэнсона с вполне консервативной стрижкой. Волосы средней длины, вьются сверху и спереди в духе стиляг конца пятидесятых, но аккуратно подровнены парикмахером вокруг ушей и шеи.

Мэнсон трезво смотрел на вещи. Знал всему этому цену. Через тридцать лет, в 1997 году, он вспоминал:

Когда я освободился в последний раз, я уже понимал, что все одним миром мазаны. Но тогда я еще не убедился, что я ничуть не лучше, чем худшие из них, и ничем не хуже, чем лучшие из них. Хрен редьки не слаще, черт возьми, куда ни кинь – повсюду дерьмо, так почему не попытаться вырастить в нем цветы? Я много всякого в жизни повидал, и вот, когда я вышел и увидел этих детей шестидесятых, я понял: это то, что нужно. Но сам я не дитя шестидесятых, я родился в сороковые. Моим героем был Бинг Кросби, а не Элвис Пресли [247].

Под прицелом Чарли Мэнсона оказались юные впечатлительные дети цветов, в одиночку открывающие для себя поистине дивный новый мир – мир, которого у молодежи раньше никогда не было, особенно у девушек, живших под двойными запретами и скованных устаревшими социальными нормами, которые обесценивали юность, а еще больше – женщин. Чарли призывал сбрасывать эти оковы, и предложить что-то лучше никто не мог. История не знала ничего подобного эпохе шестидесятых, они дали фору даже двадцатым годам. Правила не работали, сравнивать в прошлом было не с чем. Все казалось возможным.

О тех временах Чарли говорил:

Я видел этих людей на улицах – и видел их, можно сказать, насквозь. Они были такие же, как я: выброшенные из жизни, как бумажные стаканчики, упаковки от гамбургеров, старое тряпье, вонючие прокладки «Котекс» и использованные презервативы. Мусор, плавающий вокруг, или дерьмо, прилипшее к стенкам унитаза и сливной трубы… Я собирал их – отвергнутых обществом, тех, кого вы считали отбросами, и помогал им выживать.

Я помогал им наполнять жизнь смыслом и использовать обстоятельства в свою пользу, поддерживая их существование.

Эд Сандерс, участник группы The Fugs, называл «Лето любви» в Хейт-Эшбери временем красоты и свободы, но отмечал и «обратную сторону: все это движение детей цветов было слишком беззащитно – оно напоминало долину тысяч пухлых белых кроликов, окруженных ранеными койотами».

Когда движение хиппи в Хейт-Эшбери оседлали разные байкеры и любители скорости и к началу туманной ненастной осени