Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

скромные средства, в комнате Лебединцева всегда царили образцовый порядок и чистота. Стены были украшены гравюрами, и вообще всё в этом жилище свидетельствовало о чувстве изящества у квартиранта. Единственный костюм, который был на нем, Лебединцев часто чинил. Он всегда тщательно гладил его утюгом перед тем, как пойти к какому-нибудь «буржую» по делу1931. Ботинки свои также чистил до полного блеска3.

В свободное время Лебединцев посещал знаменитый парижский Салон. После одного из визитов, 27 июня 1907 г., он написал отцу: «...Теперь еще открыл несколько чудных вещей, а что касается старых — то еще в большем от них восторге — в особенности „Манон“ и еще одна маленькая картинка-портрет: художница с открытой слегка грудью и с серыми большими глазами. Около часу простоял перед ней — удивительно глубины в глазах много, и от всех черт веет простотой и строгостью. А помнишь Ио с тучей-Юпитером? Какая поразительная гармония между силой-величием и хрупкой красотой, подчеркнутой бдаженством, по каждой линии-черточке Ио разлитой? <...> Эта вещь положительно гениальна!»4

Во второй половине июля наступило время отправляться на родину. Но вернуться в Россию Лебединцев запланировал не по собственному паспорту, а по подложному, как иностранец. Во время своего пребывания в Лигурии он познакомился с Марио Кальвино (1875-1951), которого Риццини рекомендовал ему

как своего друга. Уроженец Сан-Ремо и житель Порто Маурицио, выпускник сельскохозяйственного факультета Пизанского университета, сотрудник местной газеты «Иль Лаворо», профессор М. Кальвино1932, по позднейшему свидетельству его сына, известного итальянского писателя Итало Кальвино, «происходил из антиклерикальной семьи масонов и республиканцев-мадзинистов и в юности был анархистом-кропоткинцем»1933. Они быстро нашли общий язык с Лебединцевым и стали друзьями. У Кальвино имелся заграничный паспорт для поездки в Россию, выданный ему российским консульством в Генуе еще 30 сентября 1906 г. Чтобы въехать в Россию по этому паспорту, его требовалось завизировать. Лебединцев попросил Кальвино, чтобы тот сделал это и передал паспорт ему. 16 июля 1907 г. виза в паспорте была проставлена1934. Паспорт был передан Лебединцеву, и тот выехал в Петербург с документами на имя Марио Кальвино.

Проезжая через Берлин, Лебединцев в послании к Юделевской поделился своим настроением: «Чувствую себя отлично, может быть, как никогда, - равновесие на душе полное»1935. Вскоре он благополучно прибыл в столицу Российской империи.

Трудно сказать, был ли уже у Лебединцева, когда он решил въехать в Россию по иностранному паспорту, готовый план взрыва в Государственном Совете. Такому предположению противоречит тот факт, что он, кажется, заранее не озаботился приобретением журналистского прикрытия. Лишь в сентябре или октябре он отправил в Рим письмо Пардо, в котором сообщил, что решил заняться журналистикой, и просил устроить его в какую-нибудь газету под именем Марио Кальвино. «Подобное выступление под чужим именем меня не удивило, — писал позднее Пардо в своих показаниях, — потому что я знал об условиях, в которых в России находятся публицисты с прогрессивными взглядами — такими, какие были у Лебединцева»1936. Об афере с паспортом Пардо осведомлен не был. Он обратился к редактору римской газеты «Ла Вита» Луиджи Лоди, которому «положительно охарактеризовал Марио Кальвино как итальянского газетчика, проживающего

в Петербурге, и прекрасного знатока русского языка», и убедил его зачислить его во внештатные корреспонденты. По свидетельству Пардо, Лоди был доволен работой Кальвино1937. Помимо этого, Лебединцев устроился также корреспондентом миланской газеты «Иль Темпо», но когда и каким образом это произошло, из опубликованных материалов заключить невозможно.

***

О внешней стороне жизни Лебединцева в июле-декабре 1907 г. — о его вступлении в ЛБО, плане взрыва в Государственном Совете, поездке по этому поводу в Париж в октябре и ликвидации дела с Советом — мы подробно рассказывали выше. Здесь же остановимся на других аспектах биографии Лебединцева в эти месяцы, а также на его взглядах на проблемы террора и личность Азефа.

Прежде всего стоит отметить, что помимо множества других талантов Лебединцев обладал незаурядными актерскими способностями. Роль итальянского корреспондента настолько вошла в его плоть и кровь, что — за одним-единственным исключением — никто даже из близко знавших Лебединцева людей не признавал в синьоре Кальвино своего хорошего знакомого.

Каким образом это достигалось?

Во-первых, Лебединцев сильно переменился внешне. Он теперь выглядел одетым с иголочки, без поэтической шевелюры и бороды — с эспаньолкой, вылощенный, хлыщеватый, с лихо закрученными усами1938 (таков он на фотографии, которая публикуется в нашей книге). Новый образ не был ему внутренне близок и, оказавшись в октябре 1907 г. в Париже, Лебединцев признался Юделевской: «Как я рад сбросить эту маску и эти хомуты <...> которые меня так стесняют»1939.

Во-вторых, Лебединцев до такой степени контролировал каждую деталь своего поведения — жесты, интонацию, манеру говорить по-русски с настоящим итальянским акцентом1940, что казалось — он действительно стал другим человеком. Яркую

иллюстрацию всего этого дает Жаботинский, приводя воспоминания журналиста А. А. Полякова, их общего друга, учившегося вместе с ними в Одесской Ришельевской гимназии.

Дальнейшее опишем словами самого Полякова:

«Я его окликнул — он не обернулся. Я пошел его догонять: никаких сомнений быть не могло, другой такой походки в России не было. Он остановился — и опять я увидел перед собою лицо совершенно чужое, явно заграничное, с нафабренными усами и под цилиндром.

— Всева, что за маскарад?

Он оглянулся — на улице никого не было — и сказал почти шепотом:

— Если ты узнал меня, я пропал. Но до сих пор никто не догадался.

Я его успокоил: много ли в Петербурге людей, которые провели с ним восемь лет (тут небрежность: Лебединцев учился в гимназии семь лет. — Г. К.) на одной скамье?»1944

Юделевский, пересказывая — тоже со слов Полякова — этот эпизод, добавляет следующее. Лебединцев объяснил: личность его законспирирована, поскольку он работает для революции, и ему крайне неприятно и досадно, что его могут узнать. Поляков успокоил друга, заверив, что опознал его главным образом по походке. Потом он свел его как бы случайно с их общим товарищем

по гимназии, и тот, пробыв с Лебединцевым довольно долго, не узнал его. Конспиратор был в восторге1945.

Через несколько дней Поляков встретил Лебединцева ночью в ресторане «Вена». Он