Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

в котором проживал Лебединцев, было бедным, очень нуждалось, лишь «по вечерам ели бобы и селедку»1896. К этой семье он сохранял самые нежные чувства и потом, когда уже уехал из Рима. М. С. Юделевская пишет: «...Нужно было видеть, с какой любовью он выбирал иллюстрированные открытки, чтобы послать каждому члену семейства в отдельности по одному экземпляру, чтобы хоть этим путем доставить им некоторое удовольствие»1897. Осоргин пишет, что по ночам Лебединцев работал в местной обсерватории, после чего отсыпался днем1898.

О выступлениях Лебединцева на митингах в Риме, а потом в Генуе рассказывает Зильберштейн. Лебединцев объяснял «своей экспансивной аудитории смысл русской революции», описывая «ужасы погромов и казней на своей родине» и протестуя против западных — прежде всего французских — займов, поддерживавших царский режим1899. В конце октября 1906 г. он встречался с А. М. Горьким, жившим на Капри, и перевел на итальянский язык его воззвания, также агитировавшие против финансовой поддержки российской власти1900.

Из левых течений Лебединцев действительно предпочитал анархистов: у остальных социалистов он находил черты «буржуйства», т.е. лицемерия и политиканства, чего напрочь не переносил. А анархисты были более живыми, близкими ему по духу1901. Он повторял такую фразу: «В России я соц[иалист]-революционер, но здесь, в Италии, я анархист»1902. В этих кругах, а также среди русских эмигрантов Лебединцев был известен под именем Кирилл.

Примерно в ноябре или декабре 1906 г., заехав на виллу «Мария» в деревне Сори близ Генуи, Лебединцев познакомился и вскоре подружился с молодым эсером-эмигрантом, журналистом и начинающим писателем Михаилом Ильиным1903, впоследствии

приобретшим широкую известность под псевдонимом Осоргин. Тот оставил подробные и ценные воспоминания о Лебединцеве.

Прежде всего — внешнее описание:

«Невысокого роста, с удивительно правильными и мягкими чертами лица, вообще — очень красив был Всеволод Лебединцев. Глаза темного бархата, волнистые волосы, кожа матовой нежности, породистые уши и руки. Одевался он очень смело и вызывающе, — дешево, конечно. Носил плащ, который умел перебрасывать через плечо, широкополую шляпу. Черный анархистский галстук бантом — среднее между испанским грандом и театральным испанским же бандитом. <...> Свободно говорил по-испански, по-французски, по-английски, а по-итальянски гораздо лучше итальянских провинциалов и вряд ли хуже рядового природного римлянина»1904.

Лебединцев превосходно знал Италию и воспринимал ее как свою вторую родину1905. В Генуе его принимали за итальянца-южанина, поскольку в свою речь он нередко вставлял «южные словечки». Гадали, из какой провинции, но признавали соотечественником. Наружностью Лебединцев действительно походил на уроженца итальянского юга, только «без резких угловатых черт», поскольку «славянская кровь смягчала италийское пламя»1906.

Лебединцев обожал музыку, хорошо пел мягким баритоном романсы и декламировал стихи на нескольких языках. Будучи в Генуе, вместе с Осоргиным и кучей местных студентов и анархистов бродил ночами по богатым кварталам и эпатировал богачей петардами и пением революционных песен. Однако больше всего ему нравились чувствительные серенады под окнами1907.

В жаркие ночи на вилле «Мария» Лебединцев и Осоргин ложились спать прямо на садовых столах, и если заснуть не удавалось, то Лебединцев водил своего друга «по звездному миру, который знал не хуже, чем запутанные улочки Генуи и Рима». Мемуарист добавляет:

«Вся поэзия и вся красота, какая есть в мире, простирала над нами крылья, пока из темной пасти дверей нашей виллы не выходила чья-нибудь помятая бессонницей фигура:

— Вы всё мечтаете? Пойдемте лучше вниз; там фракция неспящих решила готовить „третий ужин“»1908.

Осоргин также рассказывает об итальянской девушке, которую любил его друг. Писатель, познакомившийся с ней уже после гибели Лебединцева, говорит: «Она вспомнила о нем с приязнью, но, как мне показалось, с меньшим чувством, чем заслуживала память погибшего. Она была простая девушка, из семьи средне-интеллигентной, зарабатывала на хлеб скрипкой в кинемо. Миловидна — и только. Впрочем, я никогда не знал сути их отношений»1909. Не эту ли девушку приняла полиция за русскую синьорину?

В отличие от всех прочих русских, живших тогда в Италии, за Лебединцевым — с середины февраля 1907 г. — установился полицейский надзор. На то имелись две причины. Во-первых, Лебединцев, прекрасно владея итальянским языком, сотрудничал в местных анархистских изданиях и выступал на итальянских анархистских собраниях. В результате итальянские власти стали воспринимать его не как русского радикала-эмигранта, а как итальянского революционера, хотя и иностранного происхождения1910.

А во-вторых, однажды Лебединцев приехал в какой-то маленький город, где в то время инкогнито находился итальянский король Виктор Эммануил II. Полиция заподозрила неладное и произвела у Лебединцева обыск — разумеется, безрезультатный. Но подозрения остались и послужили поводом для дальнейшего наблюдения. Тем более что в другой раз в Нерви одновременно с ним оказался один из русских великих князей, путешествовавший под чужой фамилией1911.

Сначала надзор был открытым и производил — особенно по сравнению с российским — смешное впечатление. За Лебединцевым повсюду, куда бы он ни шел, следовали два агента в штатском на расстоянии 20 саженей (более 40 м). Они дежурили возле его квартиры, садились с ним в трамвай и заходили в рестораны,

стояли у подъездов домов, когда Лебединцев заходил к знакомым1912. Все вокруг знали о наблюдении, и за филерами шли толпы мальчишек, объяснявших прохожим: «Вот там идет русский анархист, а это — полицейские агенты»1913.

Генуэзские газеты тоже не упускали Лебединцева из виду, регулярно сообщая, где он находится1914. В нескольких случаях ему удавалось обмануть приставленных к нему филеров и ускользнуть незаметно. Впрочем, со временем между ними установились хорошие и даже доверительные отношения. Приехав как-то раз на виллу Сори, Лебединцев, которому изрядно надоела слежка, сам подошел к агентам и сказал:

«Я сегодня останусь здесь ночевать. Идите спать, а завтра в одиннадцать я пойду в Нерви»1915.

Филеры просили его не подводить их, ибо «они люди семейные, а за неудачный надзор им убавляют жалование»1916. Они привели пример:

«Вы однажды ушли ночью третьим выходом из дома, где мы вас сторожили, и мы простояли всю ночь и следующий день. А потом оказалось, что вы в Генуе, и нам здорово досталось».

Лебединцев успокоил их:

«Уж если я говорю,