История Каролингов - Леопольд-Август Варнкёниг

Как только он овладел Ланом, он занялся укреплением этого места и сделал его неприступным. Он надстроил высокие зубцы на невысокой башне и окружил ее со всех сторон широкими рвами. Он позаботился о снабжении своих войск провизией; с этой целью он велел привезти пшеницу со всего Вермандуа. Он постановил, что пятьсот вооруженных людей будут каждую ночь патрулировать город и охранять стены. Он также построил осадные машины против врага и велел привезти лес, годный для строительства других машин. Затачивали колья и возводили баррикады; призвали кузнецов, чтобы изготавливать снаряды и покрывать железом всё, что в этом нуждалось. Если верить Ришеру, там были люди, которые управлялись с баллистами так искусно, что поражали птиц на лету[109].

Вновь избранный король разослал послов во всех направлениях; он обратился с призывом к галлам, жившим от Марны до Гаронны. Когда их силы собрались и образовали армию, выступили на Лан, чтобы его осадить. Лагерь был разбит под стенами Лана; его окружили рвами и насыпями. Похоже, что армия Гуго Капета провела лето в этой позиции; и когда приблизилась зима, когда длинные ночи утомляли часовых своей продолжительностью[110], король держал совет со своими лейтенантами, главными военачальниками армии; все решили, что нужно отступить, чтобы вернуться следующей весной. Это решение было исполнено без промедления. После их ухода Карл не остался бездейственным; он обследовал все окрестности города, осмотрел местность, стратегические позиции, увеличил свои средства обороны, велел восстановить стены, расширить и укрепить башню более прочными постройками изнутри и снаружи.

Как только зима миновала и хорошая погода позволила снова выступить в поход без больших неудобств, король собрал новую армию и пришел лагерем с восемью тысячами человек перед крепостью Лан. Он велел окружить свой лагерь рвами и насыпями, как делал в предыдущем году. Он, казалось, скорее боялся врага, чем хотел его атаковать. Эта предосторожность не уберегла его от поражения: в одну прекрасную августовскую ночь осажденные сделали вылазку из крепости и неожиданно напали на спящих осаждающих; они внесли пожар и смерть в их лагерь; смятение было таково, что перепуганный король бежал с окружавшими его вельможами; его армия не стала ждать этого сигнала, чтобы обратиться в бегство.

Следующий год, 990-й, был отмечен событиями, весьма благоприятными для дела каролинга. Архиепископ Адальберон, умерший в январе, Арнульф, незаконный сын Лотаря, был возведен на архиепископскую кафедру Реймса, и вскоре после этого его дядя Карл овладел митрополией. Разъяренный Гуго Капет выступил против него с армией в шесть тысяч человек. У Карла было только четыре тысячи; но когда Гуго увидел их выстроенными для битвы, он счел благоразумным повернуть назад. Ришер приписывает это позорное отступление своего рода угрызениям совести: «Король, – говорит он, – не скрывал от себя, что поступил преступно и вопреки всякому праву, лишив Карла трона его отцов, чтобы самому завладеть им»[111]. Но то, как Гуго впоследствии вел себя по отношению к Карлу, доказывает, что он был так же неспособен к подобным угрызениям, как и к великодушному чувству.

После почти четырех лет пребывания каролинга на земле Нейстрии он не потерпел ни одного поражения и только что сделал угрожающие успехи для новой династии. Он уже овладел городами Ланом, Реймсом и Суассоном. Гуго Капету было пора подумать о средствах защиты своей короны. Не оружием он мог надеяться победить своего врага; он прибегнул к хитрости, к предательству. Епископ Адальберон Ланский, тот самый человек, которого общественное мнение недавно обвиняло в отравлении Лотаря по сговору с королевой Эммой, казалось, стремился доказать, что способен на дурной поступок. Именно он взял на себя задачу захватить особу Карла и выдать его своему сопернику, без того чтобы тому пришлось обнажить меч.

Ночью, когда Карл и его племянник Арнульф крепко спали в одной комнате, Адальберон ввел туда нескольких крепких людей, которые набросились на двух безоружных принцев и взяли их в плен. «Крики женщин и детей, – говорит Ришер, – стоны слуг потрясают небо, пугают и будят граждан по всему городу. Сторонники Карла спешат бежать, что едва могут исполнить; ибо едва они вышли, как Адальберон приказал немедленно занять весь город, чтобы схватить всех, кого он считал противниками своей партии»[112]. Вскоре король вошел в город Лан и завладел им. Он велел отвести пленников в Санлис, куда сам отправился держать совет со своими. Было решено, что Карл, его жена, его сын, его две дочери и его племянник Арнульф будут заключены в тюрьму.

Таковы подвиги, которыми династия Капетингов заменила потомков Карла Великого. И осмеливаются говорить французам, что эта революция была продуктом национального движения; что их история начинается лишь со славной эпохи, когда галльская раса восторжествовала с Гуго Капетом над расой франков! Народу по существу храброму представляют самый подлый из покушений как героический факт, а самого бесчестного из узурпаторов – как главу первой национальной династии. Должно быть, знание истинной истории очень мало распространено, чтобы крик негодования не раздался от одного конца Франции до другого. Мы считаем излишним, после изложения предшествующих фактов, настаивать дальше на том, что мы уже сказали об ошибке, в которую впал, без сомнения, добросовестно, Огюстен Тьерри. Чтобы приписать галльской нации то, что было лишь борьбой династических интересов, революцией, исключающей всякую идею национальности, знаменитому историку нужно было упустить из виду персонажи сцены. Он, должно быть, забыл, что Капетинги были близкими родственниками последних Каролингов и по меньшей мере столь же германцами, как и они; что они были не только родственниками, но друзьями и протеже Оттонов Саксонских, и что, наконец, если германское влияние и проявилось в событиях, о которых идет речь, то скорее из ненависти к Каролингам и чтобы низвергнуть их с трона, чем в их пользу. Что же до предполагаемого влияния галльского духа, всё, что мы можем сказать, это то, что нет ни малейшего его следа в истории той эпохи.

Карл, первоначально содержавшийся в Санлисе, был переведен в Орлеанскую башню, где, согласно большинству хронистов, он вскоре умер. И сегодня еще почти все историки повторяют, что он умер в тюрьме в первый год своего пленения, то есть в 991 году. Памятник, обнаруженный в Маастрихте в 1666 году, не согласуется с этой традицией: это надгробный камень, найденный в подземелье церкви Святого Серватия, несущий надпись буквами XI века[113].

Некоторые буквы были стерты; но ученый Пако восстановил их следующим образом:

KAROLI COMITIS GENEROSÆ STIRPIS

FILII LOTHWICI FRATRIS LOTHARII FRANCORUM REGUM

ANNO DOMINI MI.

Подлинность этого