2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

ценил талант Валентина Катаева, называл его тонким, проницательным писателем, хвалил его язык, выразительный и прозрачный, но самого Катаева считал человеком малосимпатичным: “…разнузданный, бесцеремонно, а то и довольно цинично пренебрегающий общепринятыми правилами приличия самодур”.[1427] “Какой богоданный талант. Но какой без принципов и без совести человек. Змея как ни повернется, всё блестит”[1428], – говорила о нем Мариэтта Шагинян.

А Петрова почти все хвалят, почти все любят. Даже НКВД не нашел на него компромата. Петров идеально положителен, как Штирлиц. Ни пьяных кутежей с девочками в ресторанах, ни литературных скандалов. Если Евгений Петрович распекал журнал “Литературный критик”, то можно быть уверенным: полемика не могла ему повредить. Да и критика была, вероятнее всего, согласована с начальством.

При этом Петров не чурался вернувшегося из ссылки Мандельштама, помогал ему, хотя делал это как-то незаметно. Мы знаем об этом из показаний Мандельштама, на допросе тот признался: “Материальную поддержку мне оказывали братья Катаевы, Шкловский и Кирсанов”.[1429]

Не забывал Евгений Петрович и старых друзей. Однажды он пригласил в гости Булгаковых. Встречу запланировали на 1 февраля. Из утренних газет Булгаков узнал, что его друга только что наградили орденом Ленина. Михаил Афанасьевич позвонил ему: “…может быть, в связи с награждением Вам надо идти куда-нибудь”. Нет, ответил Петров. Он ждет Булгаковых у себя в Лаврушинском. Послал за ними свою служебную машину с шофером. “Заводил радиолу – американскую <…>. Слушали Шестую симфонию Чайковского, Дебюсси и очень оригинальную вещь – голубая симфония, кажется, так называется”.[1430]

Так и вспоминаются строчки Пушкина, адресованные успешному дипломату Горчакову, будущему канцлеру:

…фортуны блеск холодный

Не изменил души твоей свободной:

Всё тот же ты для чести и друзей.

И Елена Сергеевна Булгакова не попрекнула Петрова его прошлогодним высказыванием о товарище Ежове. В ее глазах Евгений Петрович оставался таким же прекрасным, порядочным человеком, как и прежде. “Всё низкое от него отскакивало”[1431], – писал Самуил Гуревич.

Хорошая репутация Олеши

Юрий Олеша тоже сохранил хорошую репутацию, хотя поводов ее разрушить было больше, чем у Катаева. Но Олеше простили всё. Он сияет как стеклышко. Даже излишне многословная, но честная и богатая сведениями книга Аркадия Белинкова “Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша” не развенчала этот миф. Тем более не развенчала книга одесского исследователя Владимира Варны “Миф Юрия Олеши”, изданная тиражом в 200 экземпляров. На Катаева смотрят как на негодяя и приспособленца. На Юрия Олешу – как на страдальца, на честного писателя, который предпочел молчание сотрудничеству с режимом. А всё было совсем не так.

Катаев защищал Мандельштама, Заболоцкого, Стенича. После войны он, публично осудив Зощенко, будет ему помогать и даже просить прощения. А кому и когда помогал Олеша? Мифическая помощь Шору, с которым Олеша, вероятно, и не виделся никогда, не в счет. За кого он заступился? В чью защиту написал или подписал письмо?

Олеша славил годовщины “Великого Октября” еще в двадцатые. В тридцатые писал о “фашистах перед судом народа”. Он даже сочинит киносценарий по пьесе Шейнина и братьев Тур “Очная ставка”. Фильм выйдет под названием “Ошибка инженера Кочина”. Главную положительную роль следователя НКВД снова сыграл Михаил Жаров, который уже играл эту роль в Камерном театре. В разгар Большого террора, в апогей шпиономании писать сценарий о шпионах – это и есть благородное молчание Олеши? Да он и двадцатилетний юбилей ВЧК – ОГПУ – НКВД отметил статьей в газете “Вечерняя Москва”.

Олеша приветствовал революцию в 1919-м, когда Одессу взяли красные. Олеша славил революцию в 1924-м, когда писал “Трех толстяков”. Не в знак протеста он стал так мало писать после 1931-го, на то были совсем иные причины.

Безжалостно сказал о нем Михаил Булгаков: Олеша “находится в состоянии литературного маразма, напишет всё что угодно, лишь бы его считали советским писателем, поили-кормили и дали возможность еще лишний год скрывать свою творческую пустоту”.[1432]

Бедствовал ли автор “Зависти”? Считается, бедствовал, страдал от безденежья. Между тем его доход и в тридцатые годы намного превышал средние заработки инженера, учителя, врача, квалифицированного рабочего, если тот не числился стахановцем. В 1934 году Олеша получил 15 150 рублей[1433], то есть 1262 рубля 50 копеек в месяц. Это примерно три зарплаты молодого инженера. За одно только первое полугодие 1935-го Юрий Карлович получил 14 934 рубля[1434], то есть 2489 за месяц. Почти столько же получал в это время Константин Паустовский, но тот на жизнь не жаловался.

Конечно, было кому завидовать. Борис Пастернак зарабатывал вдвое больше, Ильф и Петров еще больше, Валентин Катаев был богаче, а гонорары Алексея Толстого и Николая Погодина просто поражали воображение. Таких, как они, сами писатели называли “китами”. Но если сравнивать доходы Олеши с доходами простых советских людей, он окажется весьма успешным человеком.

В журнале “Крокодил” за 1938 год была карикатура. На писательской даче в Переделкино одна курица говорит другой: “За пять лет хозяин мой высидел одну книгу, и ничего, живет себе неплохо. А попробовала бы я так нестись – он давно съел бы меня”.[1435]

Но безденежье неизбежно, если каждый день сидеть в “Национале”, “Арагви” или в писательском ресторане Дома Герцена. “Я стал <…> князем «Националя»”[1436], – пишет Олеша то ли с гордостью, то ли с кокетством. А за чей счет банкет? Бывало, что и за счет щедрого Катаева. Взамен Олеша развлекал этого литературного гурмана свежими метафорами. Он не мог написать сколько-нибудь длинный связный текст, но метафоры придумывал, как и прежде: “Я помню, Катаев получал наслаждение от того, что заказывал мне подыскать метафору на тот или иной случай. Он ржал, когда это у меня получалось”.[1437] Но не мог же Олеша совсем перейти к другу на содержание. Тогда он совершенно перевоплотился бы в собственных героев – Кавалерова и Цитронова, тем более что Катаев своей витальностью напоминал Андрея Бабичева.

Можно было попросить материальной помощи у Союза писателей и Литфонда. Писатели часто прибегали к такому способу материальной поддержки. Олеша помощи попросил, но правление Союза писателей отказало “ввиду имеющейся большой задолженности”.[1438]

“Помоги мне! – взывал Олеша к Фадееву. – Я знаю, что я всем должен: государству, частным лицам и т. д. Но я убежден, что в этом году всё будет покрыто, потому что я работаю над замечательной пьесой. <…> Мне нужны 2000 рублей”.[1439]

Пьесу он так и не написал.