2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

class="p1">Александра Ильф вспоминала, как на пути в школу она встречала иногда Юрия Карловича. Олеша спрашивал, “дала ли мать ей деньги на завтрак, просил отдать деньги ему и забирал”.[1440] Тем более не стеснялся просить у взрослых женщин, даже у своей бывшей возлюбленной, у дружочка (давняя подруга Олеши и жена Нарбута Серафима Суок вышла замуж за искусствоведа Николая Харджиева, а позже за Виктора Шкловского): “Симочка! Все-таки приходится прибегать к твоей помощи. Имей в виду, что это абсолютно верные вложения. Пьеса будет очень прибыльной и даст возможность рассчитаться с Лидой в этом году полностью. Первую часть долга, довольно большую, несколько тысяч, – я смогу покрыть <…>. Пришли нам 300 рублей (подчеркнуто Олешей. – С. Б.). Это мелочь, которая нужна сейчас в связи с долгами по гостинице”.[1441]

Когда старшая из сестер Суок, вдова Эдуарда Багрицкого Лидия вернется из лагеря, Олеша и ее возьмет в оборот: “Дорогая Лида! Одолжите мне 1000 рублей, которые Вам отдам очень скоро <…>. Я, если помните, прошлым летом несколько раз брал у Вас деньги и в срок возвращал”.[1442]

Однажды в ресторане пьяный Олеша подсел к Евгению Петрову. Дело было вскоре после награждения писателей. На груди Петрова сиял красной эмалью и настоящим золотом новенький орден Ленина. Олеша потребовал, чтобы Петров его угостил. Евгений Петрович возмутился: “…не стыдно ли Олеше угощаться за чужой счет?” – “Я угощаюсь за чужой счет, а ты носишь чужой орден”[1443], – ответил Олеша. Что он имел в виду? Что орден заслужил покойный Ильф? А может быть, что орден полагается именно ему, Олеше? В связи с этим случаем Яков Лурье вспомнил фразу одной знакомой Ильфа, которую тот записал: “Философ из шашлычной. Раньше зависть его кормила, теперь она его гложет”.[1444]

В двадцатые Олеша завидовал Катаеву, и это подстегивало его, помогало работать. Теперь это не помогало. Время от времени Олеша пытался заработать, гонорары ему платили. Но писал по-прежнему мало, никак не получалось у него сочинить даже новую “Вишневую косточку”, не говоря уж о новой “Зависти”.

Из дневника Юрия Олеши:

“Чем лучше получается строка или целый кусок, тем немедленней хочется выбежать. Есть – для меня лично – какой-то закон: когда работа удается, усидеть на месте трудно. Странная неусидчивость заставляет встать и направиться в поиски еды или к крану, напиться воды, или просто поговорить с кем-нибудь. <…>

Наступает уныние, которое нельзя излечить ничем. Страница перечеркивается, берется новый лист и в правом углу пишется в десятый раз за сегодняшний день цифра 1”.[1445]

Драматург Станислав Радзинский рассказывал своему сыну Эдварду, как выглядел Олеша в последние годы жизни: “Нечесаная грива седых волос, шея обмотана грязным шарфом, орлиный нос – и все оборачивались. Так должен был выглядеть старый Пер Гюнт”.[1446]

Юрий Олеша умрет в 1960 году. В архиве писателя найдут множество черновиков недописанных сочинений – от задуманного романа “Нищий” до книги мемуаров. Но всё это осталось даже не в черновиках – во фрагментах, в заготовках. И тогда литературоведы Виктор Шкловский и Михаил Громов соберут лучшие и относительно связные фрагменты – так старатель отбирает золотые крупинки от речного песка. Выстроят, сплавят, соединят в единый текст под названием “Ни дня без строчки”. Его начало получится связанным хронологически и тематически (“Детство”, “Одесса”, “Москва”, “Золотая полка”), дальше связи всё больше ассоциативные (“Удивительный перекресток”), по цепочке ассоциаций читатель переходит от фрагмента к фрагменту. Вот этот принцип организации текста Катаев возьмет на вооружение, когда начнет писать свою новую прозу, и назовет мовизмом. Это не заимствование – Олеша не собирался так писать. Катаев просто внимательно прочитал и творчески воспринял книгу, составленную филологами из черновиков его старого друга. А “Ни дня без строчки” несколько десятилетий останется любимой и читаемой книгой, может, даже более любимой, чем изящная, но противная “Зависть”.

Волшебство позднего Олеши разрушат нечаянно.

В 1999 году литературовед Виолетта Гудкова отберет для публикации гораздо больше черновиков Олеши. Их напечатают под красивым названием “Книга прощания”[1447]. На самом деле Олеша собирался назвать свою последнюю книгу безыскусно и просто: “Воспоминания и размышления”[1448] (знать бы маршалу Жукову!). Это название осталось и в его последнем письме к матери от 26 апреля 1960 года.[1449]

“Книга прощания” – подарок исследователям творчества Олеши и его биографам, но вряд ли простым читателям. Она интересна как собрание записей Олеши, а не как художественное произведение. Громов и Шкловский будто намыли в архиве Олеши золото и переплавили в дорогую и красивую диадему. А Гудкова будто вернула золото обратно в песок или в руду, снова смешав с пустой породой. Поэтому публикация “Книги прощания” не обесценила “Ни дня без строчки”. Обе они могут стоять на одной полке. Одна – для работы, другая – для приятного чтения.

Мне всегда нравился вот этот эпизод из “Ни дня без строчки”:

“На старости лет я открыл лавку метафор. <…>

У меня имелась метафора о том, что когда ешь вишни, то кажется, что идет дождь. Метафора оказалась настолько правильной, что эти мои вишни привлекли воробьев, намеревавшихся их клевать. Я однажды проснулся от того, что лавка трещала. Когда я открыл глаза, то оказалось, что это воробьи. Они прыгали, быстро поворачивались на подоконнике, на полу, на мне. Я стал размахивать руками, и они улетели плоской, но быстрой тучкой. Они порядочно исклевали моих вишен, но я не сердился на них, потому что вишня, исклеванная воробьем, еще больше похожа на вишню – так сказать, идеальная вишня.

Итак, я предполагал, что разбогатею на моих метафорах.

Однако покупатели не покупали дорогих; главным образом покупались метафоры «бледный как смерть» или «томительно шло время», а такие образы, как «стройная как тополь», прямо-таки расхватывались. Но это был дешевый товар, и я даже не сводил концов с концами. Когда я заметил, что уже сам прибегаю к таким выражениям, как «сводить концы с концами», я решил закрыть лавку. В один прекрасный день я ее и закрыл, сняв вывеску, и с вывеской под мышкой пошел к художнику жаловаться на жизнь”.[1450]

Переделкино

“Писатели делятся на тех, кто живет в Переделкино, и тех, кто мечтает там жить”. Это сказала мне известная поэтесса; она там живет.

Идею построить поселок для писателей или даже писательский городок обычно приписывают Максиму Горькому. Но недавно молодой историк и филолог Анна Кознова доказала со ссылками на источники, что всё было иначе.